Пока шли звонки, Нестор смотрел на Алису, которая лежала в позе Венеры Тициана и взвешивала на руках тяжёлые груди, словно размышляя: достаточно в них молока или нет?
– Нестор? – спросило начальство. – Тут такое дело… – замолчало, задумалось.
Нестор не помогал. Он прекрасно знал, что ему предстоит, поэтому тоже молчал.
– Я долго думал, прежде чем позвонить. Но обстоятельства так складываются. Из горкома уже звонили… Короче говоря, необходимо ваше присутствие для первичного анализа.
– Прозренец? – вздохнул погромче Нестор. Чтобы начальство услышало всю горечь отрываемого от беременной жены специалиста.
Начальство услышало.
– Я компенсирую, Нестор. Если всё будет складываться удачно, то завтра можете не приходить в институт. Свозите Алису на косу. Или в Палангу.
– Я подумаю, – как можно более сухо сказал Нестор. Не для начальства, для Алисы, которая перестала рассматривать грудь и теперь гладила живот. Она походила на кошку. Уютную маму-кошку.
– Очень хорошо! – обрадовалось начальство. И пустилось в самую неприкрытую лесть: – Вы же знаете, что никто, кроме вас, не справится. Если бы у меня имелся выбор…
– Он в институте? – прервал дифирамбы Нестор. Хуже нет быть незаменимым человеком. – В лаборатории диагностики?
Начальство хмыкнуло. Нехорошо так хмыкнуло. Раскаянно.
– В Комитете. Тут такое дело, Нестор…
– Александр Николаевич, – возвысил голос Нестор, – вы же понимаете, что это уже не по моей части. Если он успел что-то натворить, то пусть комитетчики и разбираются.
– Его взяли в аэропорту. Прилетел из Краснодара. Понимаешь?
– Чего уж тут не понять, – Нестор прижал телефон плечом и принялся перебирать сваленные на столе распечатки. – Опять Большая Перемена? Попытка фальсификации?
– Боюсь, что хуже.
– Куда уж хуже, – машинально ответил Нестор и только потом для него дошло. – Неужели?
– Тамошний комитет на ноги подняли, ищут.
– Ищут пожарные, ищет милиция, – пробормотал Нестор. – Но обычно они так себя не ведут, а?
Начальство молчало. Долго и сосредоточенно.
– Хорошо, – сказал Нестор. – Я всё понял. Постараюсь всё сделать в лучшем виде. Сверюсь по картам. Надежда ведь всё равно остаётся?
– А что бы ты сделал, если бы точно знал, что через шестнадцать лет твоя страна перестанет существовать?
Старый вопрос, на который так никто и не дал ответа. Поэтому Нестор и промолчал. Положил трубку.
– Я всё слышала, – сказала Алиса. – Ты должен свозить меня на косу или в Палангу.
– Прибалтийца спрашивают: почему он такой незагорелый, неужели лета не было? А он и отвечает: почему не было? Было! Но я в тот день работал.
– Это анекдот? – уточнила Алиса.
– Правда жизни, – сказал Нестор.
Прозренец, будем называть его так, потёр пальцами лоб и повторил:
– Перемена. Точнее даже Большая Перемена. Большими буквами в газете «Правда». Скажу честно, мы тогда обрадовались, дурачки, – провёл ладонью по волосам и замолчал.
Я не торопил. Осмотрелся ещё раз, но пепельницы не нашлось. Беспокоить дежурного не хотелось, поэтому подошёл к окну, распахнул створку и закурил. Воздух ещё тёплый, но с осенней проледью. С этой стороны здание закрывал небольшой садик с проложенными дорожками. Хорошее место. Тихое.
– Можно и мне?
Я протянул пачку.
– Надо же – БТ, – Прозренец покрутил её в руках. – Булгартабак. У нас таких давно нет. Одно время вообще ничего не было. Потом как-то наладилось. Чуть ли не махорку в газеты заворачивали. Сначала в очереди в «Союзпечать» стояли, про очередные разоблачения коммунистов почитать, а потом – на полосы и махорку. Перемена, черт её побери.
– Да уж, – как можно неопределённее хмыкнул я. Не подтверждая, не опровергая, не сочувствуя.
– Помните, как у Чернышевского? Будущее светло и прекрасно, – он глубоко затянулся, задержал дыхание. Выдохнул. – А на самом деле – будущее темно и ужасно. У вас «Что делать?» в школе ещё проходят?
– Проходят.
– Очень полезная книга. Особенно про Рахметова. И гвозди.
Дверь тихо отворилась, появилась голова дежурного:
– Может, чаю или кофе? У нас бутерброды есть. Тоже дежурные, – улыбнулся.
– Вы как?
Прозренец покачал головой.
– Позже, Альгирдас, – сказал я, и дверь затворилась.
Прозренец крутил окурок, не зная куда бросить. Потом отщёлкнул его за окно и встал. Потянулся, сделал круг по комнате, особенно внимательно рассмотрев портрет Дзержинского. Я перегнулся через подоконник и нашёл взглядом, куда упал окурок. Надо будет подобрать. Бросил туда же свой.
– Феликс Эдмундович, – сказал Прозренец. – Чистые руки и холодное сердце.
– Горячее сердце и холодная голова, – поправил я.
– А? – Он повернулся ко мне. – Да, точно. Забывать стал. А ведь его памятник на Лубянке того… – Прозренец пошевелил пальцами. – Сначала пытались краном выдернуть с постамента, но не получилось. А потом шашку термитную бросили. Был памятник, осталась лужа металла.
Я вернулся к столу, открыл нужную страницу и внёс в клеточку данные.
