Я поднял руки и отступил. А в голове всё крутилась дурацкая и никчёмная мыслишка: кто же всё-таки выпил сливки?
– Садитесь, – махнул пистолетом Прозренец. – В кресло садитесь. И руки опустите. А то как в кино.
Это он точно сказал. Именно так я себя и чувствовал. Как в кино. Дурацком таком кино.
Я сел, а Прозренец принялся расхаживать по кабинету. Мыслей не было. Идей тоже. Даже обиды на начальство, втравившего меня в историю. Ха. «Его втравили в историю». Профессиональный риск профессионального историка – самому попасть в историю. Назвался историком – полезай в историю.
И прочий дурацкий поток сознания.
Прозренец казался спокойным, поэтому я решился:
– Что с Альгирдасом?
– Жить будет, – сказал Прозренец. – Как всегда. Оглушён и связан, лежит в сортире. Мокрый.
Что-то в его словах казалось не так. Но я не успел обдумать, поскольку Прозренец перестал вышагивать из угла в угол и сел на стол. Показал на меня пистолетом и предложил:
– Поговорим?
Меня хватило лишь на кивок. Но он продолжал на меня смотреть, и я сказал:
– Да. Поговорим.
– Ты ведь наверняка знаешь, что будущее можно изменить?
Вторая стадия прозрения – активная, тоскливо подумал я. Надо было ему вколоть успокаивающее, но ведь хотелось завершить быстро. Раз-два и готово. И вот теперь Прозренец в активной фазе завладел пистолетом и заводит обычную шарманку об изменении будущего.
– Будущее нельзя изменить, – сказал я. Ровно так, как в нас вдолбили на первом курсе.
– Ой ли? – Прозренец демонстративно взвесил на руке пистолет. – Один выстрел, и ваше будущее изменится до неузнаваемости.
Не зря меня сегодня чуть не сбил автобус, и лишь благодаря гаишнику теперь застрелят. Алиса, прости. Ты оказалась права – работать по выходным смертельно опасно.
– Я шучу, шучу, – поднял ладонь Прозренец. – Мы ведём исключительно теоретический спор. Пока.
– Будущее нельзя изменить, поскольку оно оказывает непосредственное воздействие на настоящее, – как от зубов отскочило. Спасибо, Яков Моисеевич, натаскали.
– Если я правильно вас понял, от прошлого теперь ничего не зависит? Вот так чудеса в решете. Может, вы ещё скажете, что и время на самом деле течёт из будущего в прошлое?
– Это невозможно с физической точки зрения.
– Вот ведь как! – с преувеличенным удивлением воскликнул Прозренец. – Давненько я не брал в руки «Науку и жизнь», совершенно отстал от современности. Будущее делается нами, но не для нас. Это я где-то читал. И теперь вдруг – будущее делает нас, но не для себя. Так, что ли?
Вряд ли он ждал от меня лекции по диалектике истории. Но всё же.
– Такое воздействие – специфика развития человечества по диалектической спирали. Если бы история работала иначе, она бы ничем не отличалась от эволюционного отбора. Точнее, пока в мире торжествовали несправедливость, классовая борьба, история и представлялась чем-то вроде механизма эволюции. Оттуда и все концепции социал-дарвинизма. С победой социализма только и стало возможным осознать и открыть основной закон диалектического развития. История в значительной степени – продукт будущего.
Прозренец соскочил со стола и подошёл к окну. Долго стоял неподвижно, глубоко дышал.
– Хорошо тут. До Большой Перемены. Тепло. Птички щебечут. Морем пахнет. Даже вода из крана голубая течёт. И что-то не складывается тут у вас. Не складывается и не вычитается. Не вписывается. Понимаете?
– Нет.
Прозренец повернулся к окну спиной и ткнул себя в грудь рукояткой пистолета:
– Я не вписываюсь в вашу теорию. Я – из будущего. И собираюсь это будущее уничтожить.
Он смотрел на меня. Я смотрел на него.
– Каким же образом? Пистолетом?
– Да. Небольшой отстрел, и никакой Перемены не случится. Ещё спасибо мне скажете. Хотя если вы здесь и дальше собираетесь жить, то ничего особо страшного с вами не произойдёт.
– Народовольцы. Вера Засулич, – сказал я. – Помните? Они тоже думали, что изменяют будущее. Бомбами и индивидуальным террором.
– Ха. Почему-то вы всегда так говорите. Не замечая слабость аргументации. Ответ элементарен – они не знали, кого убирать. Ликвидируй они не царя, а Ленина, то вполне могли строить свой народовольческий рай после февраля семнадцатого. Надо было только подождать. Вот вы, наверное, вообразили, что я примусь за ликвидацию тех, благодаря которым. Но я ведь не Засулич. Я знаю, где сердце спрута. Я точно знаю, кого предстоит выбить.
Выбить. Слово какое.
– Я сегодня с женой немного поссорился.
Прозренец улыбнулся.
– Она на седьмом месяце. И знаете, почему мы поругались? Из-за нашего будущего ребёнка. О том, что случится лет через шесть-семь. Я буду пропадать на работе, не уделять ему внимания. Ну, как в сказке про девушку, которая пошла за водой и представила, что вот выйдет она замуж, родит ребёнка, пошлёт его за водой, а он подскользнётся, упадёт в реку и утонет.
– Милые бранятся только тешатся, – сказал Прозренец.
– Да, можно и так сказать. Списать на особое положение. На тягость, как раньше говорили. Если бы не одно «но». Это не воображение женщины, ждущей ребёнка. Факт, если хотите. Феномен. Прозрение.
