Альгирдас вздохнул с видимым облегчением. Вызывать сюда ещё и дежурного врача ему не хотелось.
– Новости есть? – спросил я.
– Ждём, – ответил Альгирдас и вышел.
И не дождёмся, проговорил я про себя. Комитет – организация серьёзная, никто не спорит, но чтобы в воскресенье связаться с Краснодаром, а оттуда – до этого самого колхоза-миллионника, опросить жителей и прочая, прочая – до вечера вряд ли уложатся. А ведь Краснодар – только одна ниточка. Причём самая ненадёжная.
– Вы знаете, я ведь даже детей не хотел заводить, – вдруг сказал Прозренец. – Потому что чувствовал – всё равно плохо кончится. И я ничего не смогу сделать. Ни защитить, ни спасти, даже свалить не смогу. Не умею я этого. Не приспособлен. Не вписался в Перемену, как у нас говорили. Может, они поэтому такими выросли – угрюмыми, злыми? Никогда не понимал других родителей, которые хвастали своими замечательными отпрысками. Мои мне казались самыми обычными. Не лучше других. Совсем не лучше.
Прозренец задремал. Вполне ожидаемая реакция. Это даже хорошо. Небольшая передышка для меня. Беседа изматывала. Тут начальство одним днём отгула не обойдётся. Тут премией пахнет. За особые условия труда. Я опять присел на подоконник и закурил. Что-то беспокоило, но причина для беспокойства не отыскивалась. Морщить лоб, тереть его ладонью, как лампу Аладдина, в надежде вызвать джинна озарения, бесполезно. Во всяком случае у меня так никогда не получалось. Нужно ждать. Просто ждать, пока мысль соизволит дозреть и проклюнуться.
Стряхнув пепел за окно, я принялся рассматривать Прозренца. Ничего необычного, человек как человек. Джинсы, цветастая рубаха с большим воротником, часы с дурацким ремешком, к которому по моде присобачен крошечный компас из пластмассы, никуда не показывающий, на ногах сабо. Редеющие волнистые волосы с длинными баками. Обычный человек семидесятых. Встретишь на улице и мимо пройдёшь, не задержав взгляда. И ведь когда-то такое считалось даром божьим. Потом болезнью. Затем вообще синдромом. Надежно описанным и хорошо диагностируемым. Синдром Федотова. Что-то там с серотонином. То ли избыток, то ли недостаток.
Да уж. Лёва Федотов задал много загадок науке. Не будь его, в науке так и не совершилось бы переворота. Как там у буржуазного Куна? Смены парадигмы. Проблема из синдрома стала парадигмой. Такое возможно только в истории. Сложись ход развития науки иначе, и с гражданином Прозренцем беседовали бы врачи. А может, и не беседовали, а вкололи успокаивающего. И отправили в палату к Наполеону.
Вот только один неудобный вопрос, который в наших исторических кругах не любят обсуждать. Да что там не любят! Это вообще табу. Как у племени каннибалов, которые тоже вряд ли обсуждают – дарует ли печень свирепого врага особую военную доблесть или это всего лишь эффект плацебо? Так вот, является ли переворот в исторической науке вполне ожидаемым и закономерным или это результат страшной войны, унёсшей миллионы и миллионы жизней и навсегда изменившей саму природу человека?
– Хм, – кашлянул Прозренец, – я задремал.
Он широко зевнул, сел удобнее, растёр щёки ладонями.
– Вот и хорошо, – сказал я. – Продолжим нашу беседу.
– С удовольствием, но нельзя ли прежде посетить туалет?
Я позвал Альгирдаса. На мой немой вопрос он виновато развёл руками. Ждём-с. Всё ещё ждём-с.
Дверь за ними захлопнулась, вернулась тишина. Как раз хватит времени позвонить.
– Привет.
– Привет, – обычный ровный голос.
– Это я, – сообщил. На всякий случай.
– Да ну, – ненатурально удивилась она. – А я-то гадаю – кто бы это мог позвонить.
– У меня тут надолго.
– Не сомневаюсь. Это только дети быстро родятся. А у вас в науке всё сложнее. И медленнее. Гораздо. Когда сын в школу пойдёт, я буду ему о тебе рассказывать. Фотографии показывать.
– Всё будет хорошо. Ты, главное, не волнуйся.
– Чего мне волноваться? Сейчас накрашусь и к любовнику. Не возражаешь?
Я не перебивал и слушал, как она себя накручивает. Поминает все грехи и прегрешения, которые мне предстоит совершить в недалёком и далёком будущем. Главное – не перебивать. Выслушать. Стоически. Назвался груздем – полезай в кузов. Позвонил жене – слушай выволочку. Стакан в руках верти с остатками сливок на самом дне.
Стоп.
Положил трубку на аппарат и осмотрел стакан ещё раз. Это тот же самый стакан, в который Альгирдас налил Прозренцу сливок. Только теперь он пуст.
Чёрт. Вот тебе, бабка, и Юрьев день.
И куда изволите звонить? В скорую? Говорить, что у меня человек с синдромом Федотова на свою беду молочными продуктами полакомился? И сейчас у него анафилактический шок? Или пронесёт?
Я прислушался. Бесполезно. Плотные двери, толстые стены. Прежде чем устраивать переполох, нужно проверить. Разумная мысль. У нас, разгильдяев, все мысли разумные, только дела мы делаем спустя рукава. На ватных ногах я дошёл до двери, взялся за ручку, но в моих руках она немедленно дёрнулась, повернулась, выскользнув из потных ладоней. На пороге стоял Прозренец. Живой и здоровый.
Но безумие продолжалось.
В руках он держал пистолет.
