15.55. Генерал звонит командиру первого гвардейского полка и, расспросив о положении, приказывает явиться через четверть часа.
16.00. Белобородов зовет Витевского, берет у него черную твердую папку, раскрывает и смотрит на карту. Там красными стрелами нанесено продвижение полков и батальонов. Некоторые линии пришлось стереть резинкой — от них на карте сохранился слегка вдавленный розоватый след: здесь атакующие части отошли. Другие стрелки остались короткими — уже в течение часа или двух по проводам, идущим оттуда, сообщают: «На старом месте. Положение прежнее», и нет ни одного донесения, которое позволило бы удлинить хотя бы на миллиметр замершие красные линии.
— Эх, — произносит Белобородов, — все просят помощи. А мы с тобой, Витевский, ни разу не просили. И не будем!
Генерал поднимает голову. Лицо спокойно, глаза ясны, он улыбается. Ему — командиру 9-й гвардейской — есть чем гордиться, есть о чем вспомнить.
— Что же, — продолжает он, — сообщи штабу армии обстановку. И добавь… — Белобородов подмигивает. — И добавь: начинаем второй тур. Понятно?
— Понятно, товарищ генерал…
— Иди обедай. Мы тут тоже перед новыми делами немного подзаправимся… И как только пообедаю, давай мне сюда подполковника Суханова и этого… лейтенанта-сорвиголова… Сидельникова! За Сухановым сейчас же пошли мою машину.
— Есть, товарищ генерал.
16.05. Белобородов идет вместе с Витевским к двери, отворяет ее и кричит:
— Власов! — Потом вдруг другим тоном спрашивает: — А это кто? Откуда вы?
— От комиссара дивизии полкового комиссара Бронникова, товарищ генерал.
— Что-нибудь сногсшибательное?
В голосе Белобородова звучит тревога.
— Нет, товарищ генерал, ничего такого…
— А почему не по телефону?
— Там телефона нет… Товарищ комиссар сейчас в лесу с разведчиками. Допрашивают там пленного унтер-офицера.
— Раздобыли «языка»? Молодчина Родионыч.
— Товарищ комиссар приказал передать, что будет здесь к семнадцати часам вместе с капитаном Родионовым.
— Вот это кстати! Вот это вовремя!
— Разрешите идти, товарищ генерал? Белобородов весело кричит:
— Накормите его! Двойную порцию ему! Власов, где ты пропал со щами?
16.20. Обедаем. Я говорю:
— Какое у вас странное отчество: Павлантьевич…
— Эх, — отвечает генерал. — Мой отец и сам толком не знал, как его зовут: Палладий, Евлампий, Аполантий… Рылся всю жизнь в земле, так и умер темным! Сейчас оглянешься — и страшно: как были задавлены люди, как были обделены всем, что достойно человека. О самом лучшем, о высшем счастье даже не подозревали…
Еще в первую встречу Белобородов рассказал мне — правда, очень кратко — историю своей жизни. Я уже знал, что он окончил четырехклассную сельскую школу, что в 1919 году — шестнадцатилетним подростком — пошел в партизанский отряд, в 1923-м добровольно вновь вступил в Красную Армию и, прослужив год красноармейцем, был послан в пехотную школу. «Недавно по дороге на фронт, — рассказывал он, — я вышел из поезда в Горьком. В тысяча девятьсот двадцать шестом году я уехал оттуда на Дальний Восток командиром взвода, а возвращался пятнадцать лет спустя командиром дивизии». Я спрашиваю генерала:
— А что же, по-вашему, самое лучшее?
Он отвечает не задумываясь:
— Творчество.
— Творчество? На войне?
— Странно? Мне самому иногда странно. Задумаешься и содрогаешься: какой ужас — война. Никогда не забуду одной жуткой минуты. Это было в бою во время конфликта на Китайско-Восточной железной дороге. Лежал боец и мокрыми красными руками запихивал кишки в живот, разорванный осколком. Это видение преследовало меня целые годы! А сколько теперь этой жути! А это? (Белобородов обвел вокруг себя рукой, указывая на диван, на голые железные прутья кровати, на забытую сломанную куклу, на всю комнату, покинутую какой-то семьей.) Это разве не страшно? И все-таки я никогда не знал такого подъема, никогда не работал с таким увлечением, как теперь. На днях я получил телеграмму от жены. Она поздравляла меня сразу с тремя радостями: с тем, что дивизия стала гвардейской, с тем, что я получил звание генерал-майора, и с тем, что на свет появился наш третий ребенок. Жена у меня чудесный человек, по образованию педагог. Я до сих пор влюблен в нее, но, когда прочел телеграмму, вспомнил, что последний раз послал ей открытку полтора месяца тому назад. Дело так увлекает, что забываешь обо всем… Думаешь, думаешь — и вдруг сверкнет идея. И примериваешь, сомневаешься…
— Сомневаешься? — переспросил я.
