17.30. Входит подполковник Коновалов, командир второго гвардейского полка.
— Тоже хорош! — встречает его Белобородов. — Два сапога пара! Палками вас надо отодрать! Почему полезли на рожон? Почему не обходили?
— Виноват, товарищ генерал. Ошибку исправлю. Сейчас оттуда вытягиваю людей, и в темноте буду обходить.
— Нет, теперь ты обходить не будешь! — властно произносит генерал. — Звони в полк: остаться на прежнем месте, усилить огонь, бить по школе и по кирпичному заводу всеми огневыми средствами. И тебе, Докучаев, этот же приказ!
Докучаев встает:
— Есть, товарищ генерал. Но разрешите спросить. Мне неясно, как понимать это изменение? Что оно значит?
— Что оно значит? — Белобородов находит взглядом меня, улыбается и весело подмигивает. — Оно значит, что главный удар по ходу дела стал вспомогательным.
— А главный? — спрашивает Докучаев.
— О главном сейчас будем толковать.
17.40. Кто-то отворяет дверь. Генерал стремительно оборачивается.
Входит начарт майор Погорелов.
— Садись, — говорит Белобородов.
Но по лицу видно: это не тот, кого он ждет.
17.45. Белобородов опять выходит на крыльцо. Стало темнее. Это последние минуты сгущающихся сумерек — еще четверть часа, и начнется долгая декабрьская ночь. Белобородов всматривается в пустынную улицу, бормочет:
— Скоро ли они?
— Кого вы так ждете? — спрашиваю я.
— Известно кого… — сердито отвечает он.
17.50. Возвращаемся.
Собравшиеся командиры ведут негромкий разговор. О чем говорят? О войне.
— Его контузило, — неторопливо рассказывает Суханов. — Оглох, а уходить из полка не хочет. Телефоны ремонтирует, по ночам линии проверяет. Ходит, как лунатик…
Минута молчания.
— Упорно держит населенные пункты, — говорит Коновалов. — Роет норы из-под домов, и достать его там трудно. Этому искусству надо у него учиться.
Белобородов поддразнивает:
— Если бы вас туда посадить, ох и заорали бы… Справа окружают, слева окружают… Давно бы оставили Снигири…
— Мы с Кондратенко не заорали бы, — говорит Суханов.
— А сколько деревень сдали?
— Не мы одни сдавали, вся армия сдавала, — с достоинством произносит Коновалов.
— Чепуху городишь! — резко отвечает Белобородов. — Пускай армия говорит: 9-я гвардейская не сдала, зачем же нам сдавать?
— А мы с Кондратенко… — говорит Суханов.
Но Белобородов не слушает.
— Наша артиллерия сегодня как работала? — обращается он к Докучаеву.
— Хорошо, — отвечает Докучаев. — Вся школа в дырках… А все-таки в каких-то щелях сидят…
— Значит, плохо! Что же это ты, Погорелов?
Начарт встает:
— Дожимаю, товарищ генерал! Еще часа два-три — и ни одной щели там не будет! Убегут из Снигирей, кто жив останется. Ручаюсь — ночью убегут, товарищ генерал!
— А мне надо, чтобы они не убежали! — говорит Белобородов.
Опять отворяется дверь, опять генерал вскакивает.
— Наконец-то! — вырывается у него.
18.10. Входит комиссар дивизии Бронников и командир разведывательного батальона Родионов, на ходу протирающий очки, запотевшие с мороза.
— Скорей ты со своими окулярами, — говорит Белобородов. — Почему задержался? Из-за тебя чуть всю операцию не проворонили… — И, обращаясь к комиссару, продолжает: — А тебя куда понесло? Твое ли дело ходить с разведчиками? Узнает Военный совет про такие штуки — не помилует…
Белобородов как будто ворчит, но наружу рвется радость. Оживившиеся глаза, вспыхнувшие легким румянцем щеки, руки, что тянутся к прибывшим, усаживают, отряхивают снег, — все в нем радуется. Он рад, что прибыла наконец разведка, которую он так нетерпеливо ждал; рад, должно быть, и тому, что с разведкой ходил Бронников, ходил туда, где — я уже предугадываю — по замыслу Белобородова разыграется заключительный и решающий акт операции.
— Я вовсе с ними не ходил, — говорит Бронников, — так, случайно встретились… Добыли пленного, допросил его…
— Ну как — «язык» до голенища?
— Унтер-офицер. Две серебряные нашивки и Железный крест. Много знает, много рассказал… И как будто бы не врет…
— Это мы еще подвергнем спектральному анализу. Ну, что он разболтал? Какие силы против нас? Какие идут передвижения?
Но, не ожидая ответа, он поворачивается к Родионову:
— А почему вы так задержались? — И тотчас, не дав Родионову ответить, кричит: — Власов! Три обеда! Быстро!
Отчетливо видно, как стремительно живет Белобородов в эти минуты. Мыслям тесно, они вырываются наперегонки.
— Почему три? — спрашивает Бронников.
— Два для Родионыча. Он любитель.
На крупных губах и круглых щеках Родионова появляется довольная улыбка, он неторопливо снимает теплую шапку и подшлемник, лезет в карман за платком, чтобы обтереть лысину.
— Почему опоздал, Родионыч? — третий раз спрашивает Белобородов.
— Минные поля, товарищ генерал, ставит вдоль дороги по лесу. Хотелось высмотреть, пока светло… А как стало не видать — ушли…
— Минные поля? Значит, уходят, уходят, подлецы!..
— А пленный, — произносит Бронников, — дал другие показания. Говорит, приказано в Рождествене и в Снигирях держаться. И подкрепления туда недавно дали.
— Врет! Не верю! По всему вижу — сматываются!
— Это точно, товарищ генерал, сматываются! — подтверждает Родионов.
