— Вашему народу не интересно, нашему интересно, — возразил Волчак. — Наш народ не увлекает зрелище, когда кто падает. Этот самолет не мой частный, он народная собственность, народ не заинтересован, чтоб он падал...
— Вы же не на конгрессе партии, я такой же пилот, как и вы, — сказал Мермоз, но Аля не стала этого переводить.
— Скажите, — спросила она поспешно, — люди, которые много рискуют, которые бывают на высоте, опознают друг друга? Есть чувство, что вы принадлежите к тайному братству? Я знала нескольких игроков, их отличало то, что они все легко относились к деньгам. Сегодня ушло, завтра пришло.
— Мы никогда не говорим «последний полет», — сказал Волчак, — говорим «крайний». Это суеверие.
— Мы не говорим «до свиданья», — признался Мермоз. — Просто желаем удачи.
— Слова есть всякие профессиональные, — подтвердил Волчак.
— Ну, и потом немного видно будущее, — сказал Мермоз. — На высоких скоростях видно не только предмет, но и обратную его сторону.
Он привирал, но читал такое в одной статье про Эйнштейна.
— Будущее видно, — согласился Волчак. — Только не свое, свое никогда не видно.
— И что же вы можете предсказать мне? — спросила Аля, вся напрягшись. Она собиралась принять одно важное решение.
— Вы будете счастливы со своим избранником, — галантно сказал Мермоз.
— Ты только делай, что хочешь, все и будет как надо, — вдруг решительно посоветовал Волчак. — Хочешь ехать — ну и езжай, никого не слушай. А ты... — Он обратился к Мермозу. — Я смотрю вот на тебя и вспоминаю Максимова. Был такой Максимов. Дружок мой. Выдающейся храбрости был человек. Он мне сказал незадолго... ну, там несчастный случай фактически... Большая глупость, но, как у всякой глупости, есть имя и фамилия. Он мне сказал тогда напоследок: времени очень мало. И так и оказалось, что у него мало времени. Это теперь примета, я так понял. Нельзя это говорить. Если не будешь этого повторять, нормально все будет.
Волчак вроде и не пил, но чувствовал к этому рослому парню большое расположение, и ему хотелось чем-то с ним поделиться.
— Мне служит талисманом эта вещь, — сказал Мермоз и показал оранжевую коробку гостиничных спичек из чилийского Сантьяго. — Я себе отсыплю половину, а ты возьми. Пригодится. В следующий приезд привезешь советских.
Несмотря на базовую разницу в отношении к классовой природе авиации, они расстались весьма довольные друг другом.
На следующий день Аля решила показать Волчаку Париж, но разговоры шли не о Париже. Между тем город был прекрасен в осеннем свете; он был весь сиреневый под ясным небом, потом налетел короткий дождь, и все снова расчистилось. Але хотелось поговорить о многом, и Волчак для этого был как раз тот человек. Он не получил образования, кроме профессионального, но с его высот ему было видно существенное, и это существенное не затемнялось всякими вычитанными откуда-то абстракциями. И Аля стала рассказывать ему про Рене Домаля.
Домаль был сынок богатенького отца, наркоман и искатель истины. Всего этого было бы совершенно достаточно, чтобы его презирать, но он с такой насмешливостью относился к себе, что Аля его уважала и даже немного сострадала. Он учился у Гурджиева и, что самое удивительное, верил ему. И хотя у Гурджиева на лице было написано неприкрытое, радостное шарлатанство, но он был такой витальной фигурой, что хотелось у него чему-нибудь научиться. К сожалению, учил он совсем не тому, потрошил бедных европейских туберкулезников, заставлял их питаться кислым молоком, а сам с наслаждением, с живейшим аппетитом, с озорным подмигиванием пожирал самый лучший, слюший, шашлык и объяснял это тем, что о своем здоровье не печется, жертвует им в пользу страдальцев; правда, если б кто-нибудь внимательно к нему присмотрелся, мог бы набраться настоящего ума. Домаль пытался делать по советам Гурджиева бессмысленные изматывающие упражнения, записывал Гурджиевы безумные откровения, которые сам Гурджиев забывал через минуту, и втолковывал Але, что не важно, понимает учитель что-нибудь или нет, важно, что через него идет поток. Домаль писал роман «Гора Аналог» — огромный, такой же колоссальный, как описываемая им гора, роман о восхождении к истине; писал в год по главе и сейчас был на третьей, но все здание в целом рисовалось ему ясно. Алины французские друзья все были альпинисты или горнолыжники, потому что аэроклубов было два на весь Париж, и ее друзьям они были не по карману. Зато в Советской России, где не было чулок, вина, конфет, сыров, а в провинции, писали, вообще ничего не было, аэроклубов было много...
