На следующую ночь, когда на деревню Кривицу, к которой они подобрались поздним вечером, опустилась мглистая темень, сквозь мутный туман полыхнули огнём первые избы. И всё погрузилось в густой, как кисель, мрак. Пребран отдалённо слышал дикие крики, надрывный плач, будто находился где-то по другую сторону яви, будто через бычий пузырь он слышал лязг железа и чуял чужую кровь, много крови. Он, находясь в этой жестокой схватке с ужасом, наблюдал, как полыхала кишащая степняками, словно озеро при нересте, деревня. Враги расправлялись без доли сожаления с теми, кто пытался напасть с вилами или топорами, некоторым удалось зацепить двоих степняков, но тут же платились. Блеск стали — и головы их катилась с плеч. Всё горело, освещая обугленные стены разгромленных изб, зиявших чёрными, как скважины в скалах, оконцами. Огонь жрал последние избы и капище, возле которого из последних сил отбивались деревенские, старики, женщины, отроки. Но против стольких воинов бессмысленно. Степняки загнали оставшихся селян в избу, обложив стены сеном. Поджигать не спешили, будто ждали чего-то. Потом наступила утро и тяжёлый смог, что опутал развалины, душил. Несколько раз Пребран пытался сбежать, но степняки нагоняли его, не давая и шагу ступить из лагеря. А с наступлением ночи супостаты всколыхнулись как шквальная волна, а потом на деревню, вдруг обрушился град горящих стрел, вонзаясь во всё, что попадалось на пути - в разбегающихся кто куда по лагерю степняков, в чёрные стены уже сгоревших изб. Полыхнула и дом с пленными, заголосили внутри женщины. Пребран спрятавшись за телегу наблюдал, как воины в броне ворвались в деревню, как вихрь, рубя всех, кто попадался им на пути. Как и задумывала Вагнары, воины города Агдива напали первым. Озираясь по сторонам Пребран больше не мешкая, сорвался с места. Потеряв зрение и слух, он как обезумевший побежал прочь из пекла. Всё внутри дрожало, клокотало сердце, он, задыхаясь, подавлял скверну внутри себя, отгоняя мысли о том, что уподобился ползучему гаду, связавшись с супостатами и сбегает с поля брани, как предатель.
Это всё пройдёт, просто нужен отдых, твердил он себе, не чувствуя ног под собой.
Но как бы себя не утешал, перед глазами стояли лица тех, кто отчаянно защищал свои семьи. Глаза их жутко горели, пронзительно, ненавидяще, жгли, обращая в пепел. Если Пребран раньше не верил, что одним взглядом можно убить, то ныне убедился в том.
Его преследовали. Как он не надеялся на то, что степняков отвлекли агдивцы, за ним всё же был пригляд. Несколько стрелы пытались нагнать его, со свистом проносились у виска и над головой. Пребран уклонялся, петлял, но не останавливался, падал, но поднимался и вновь кидался в бег, через колючие дебри распарывая одежду и кожу на руках, лице. Снова падал не чувствуя ушибов ни боли, ни усталости. Пока не вырвался на луг, поросший едва ли не выше его самого дербенником. Лёгкие его горели и обратились в камни, ноги стали свинцовыми и он не ощущал их вовсе, слышал только, как чавкают сапоги в болотистой жиже. И хоть больше он не видел ничего, его не покидало чувство, что за ним следуют, что смерть дышит ему в затылок, лижет не защищённую ничем шею, спину, подстёгивало только ускориться. Оглядываясь, Пребран видел как огненное зарево расплывается алой рекой над деревней, как столбы чёрного дыма поднимаются ввысь, сливаясь с ночным небом.
Вырвавшись из густых топких зарослей, из последних сил он взобрался на косогор и бессильно упал ничком на голую твердь, зажав уши, глаза, и больше ничего не слышал, кроме своего крика, ничего не чувствовал, кроме своей боли, что пробивала его грудь копьём. Сипло и надрывно дыша, он унимал клокотавшее в груди сердце, которое едва не разрывалось на части. Его трясло. Это была последняя капля — он выгорел изнутри.
Пребран очнулся поутру. Кто-то скулил в гробовой рассветной тишине. Пришёл в оцепенение, едва узнав свой голос. Омерзение к самому себе объяло, подкатил к горлу ком отвращения. Он гнусное ничтожество, и вся его жизнь никчёмная, пустая. Кляня себя, княжич едва не завыл, вторя удаляющемуся вглубь сознания плачу. Свернувшись на земле, он натянул кожух на голову, задавливая в себе гнев. В полубреду лежал он так долго, пока не осознал, что закоченел. Пришлось, пересилив себя, подняться, опираясь о шершавый еловый ствол. Всё тело ломило, и каждое движение причиняло только немыслимую муку, саднила и жгла кожа на скулах и губах, исполосованные глубокими царапинами пальцы и ладони едва шевелились и сжимались. Во рту стоял неприятный вкус собственной крови и гари. Пребран, опустив руки, осмотрелся.
