— Что мне делать, мама? Что же мне делать? Мамочка!
— Светлана, закрывай! Что ты разговариваешь с этой потаскухой.
— Теть Люся!
— Что «теть Люся»! Натаскалась, проститутка, и пришла, скулишь тут! Вали к своему женишку. Будь он проклят, и вся его семья до седьмого колена. Убирайся от нашей квартиры, пока не спустила тебя по лестнице.
— Мама, я беременна!
— Беременна?
— Ха, ишь ты, беременна! И что, мы должны танцевать? Отца под трибунал загнала, неизвестно, что с моим братом будет… Беременная она! Что ей теперь, кобре подколодной, делать! Меньше ноги раздвигать надо было.
— Пошли, Света, закрывай дверь.
— Мамочка, что мне делать?
— Ты слышала, что тебе сказали? Убирайся! Как ты могла? Предала нас, всю свою семью. Мы тебя растили, жалели, любили. А ты продала отца. Сколько тебе заплатили? Сколько стоит жизнь твоего отца? Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— Все не так!
— А как, Аксинья? Еще и беременна в довесок! Поглядите-ка на нее. Делай аборт и уходи. У тебя больше нет семьи. Я тебе сто раз говорила, тысячу раз, он не твоего полета птица. Любовь, любовь! Взрослая. Иди к своей любви, а нас забудь.
— Стой, мама, — хватаюсь за ручку двери.
— Убирайся с глаз.
— Мамочка, прости.
— Будь ты проклята со своим любовником.
Еле слышно выдыхаю.
— Все приехали!
— Скоро все пройдет. Всегда плохо не может быть. Будем сидеть на этом же подоконнике и смеяться, попивая мартини из хрустального фужера на высокой ножке с конусообразным разъёмом для жидкости, на дне которого плавает одинокая оливка, а не это мерзкое пойло под названием «Портвейн 777».
— Больше нет сил. Когда это все закончится?
— Есть! Тот, кто не может, не говорит об этом. Закрывает глаза и все. А ты, моя девочка, сильная, — заботливо гладит по тусклым волосам. — Побей посуду, поплачь, но только не молчи.
— Скажи, ты чувствовал когда-нибудь то же самое?
— Да!
— Тогда скажи, как ты выкарабкался?
Акси
— Не спеши! Аккуратно. Аксинья. Ты еще слаба.
Вылезаю из машины. При солнечном свете моя рука такая тонкая и прозрачная, что видно каждую венку и капилляр.
От переизбытка воздуха кружится голова. Прикладываю пальцы к виску, потирая.
— Все хорошо? — подхватывает меня Рома. — Не спеши. Все будет хорошо.
Мужчина прикладывает руку к моей щеке. Чувствую себя животным. Дворняжкой, которая нашла потенциального хозяина, в надежде, что он ее заберет. Но я не верю никому, и даже этим добрым небесно-чистым глазам.
Мой двор. Старые кирпичные пятиэтажки. Разбухшие, покрашенные лавочки, потрескавшийся асфальт с новыми латками, греющиеся на теплотрассе мяукающие кошки. Дворовый батальон в обновлённом составе. Глаза и уши этого района. При виде меня замолкают. Переглядываются. Тихо обсуждают, прикрывая рот ладонью! Якобы так звуковые вибрации тише. Запахиваю свое кашемировое пальто, но оно стало шире, как больничная смирительная рубашка, либо я еще похудела. Небольшой вихрь из листьев закручивается под ногами. Запрокидываю голову к небу. Оно такое голубое и высокое. Таким его запомнила.
Минувшие события, они как ждали этого момента. Подстерегали меня все это время, чтоб нещадно обрушиться, как из какой-то коробки. На этом месте, сквозь дырчатые очки, больше похожие на глаза мухи, вижу счастливую себя. Полную надежд, мыслей, веры и любви.
Время, оно не лечит, оно калечит. Слишком много боли, чтобы оно могло забрать с собой. Слишком много… чтоб вырвать из сердца и из головы долой.
Роман
— Что за дыра? Воняет, как будто кого-то забыли похоронить, — морщит нос. — Друг, мы не можем просто поехать в мой загородный дом?
— Это то, что нам надо! Демис, не будь таким!
— Каким?
— Когда хочется приложить тебе как следует за этот приобретённый пафос. Когда-то мы ели с пола.
— Ой, не напоминай. Куда тащить это барахло? Может, выбросим на помойку?
— Акси, ты сама сможешь идти или понести? Пойдем в дом. А то заболеешь. И зрители лишние. Би-би-си местная.
****
— Фу-у-у-ух!
— Что такое, Ромео?
— Тяжеловато! — упираюсь рукой на побеленную стену. — Эх! Надо почаще пешком ходить. Какой это, пятый? Слава богу, дошли.
Возьми, это твой ключ. Открывай.
Акси
В ладонь ложится моя связка ключей со смешными рожицами. Вставляю и проворачиваю, механизм срабатывает. Дверь щелкает, открываясь.
Маленькими шагами мерю коридор, заглядывая в комнаты поочередно.
Все как и было раньше. Но родные стены теперь просто стены из кирпича и цемента, с выцветшими обоями. Слой пыли и гирлянды паутины — больше ничего. Разве можно назвать это домом, раз тут никого?
— Та-а-ак, располагайся, — стукает по дивану. Пыль подлетает облаком вверх. — Акси, показывать тут нечего, ты лучше нас знаешь.
— Я сбегаю в пекарню, перекусим булками. Тебе надо набирать вес.
— Мне с маком.
— Демис, а тебе хватит. А то сам скоро будешь булкой. Займись делом. Добудь мне выписку. Нормальную! Без волшебной писанины. Хочу знать о своей пациентке все.
— Только один вопрос, Рома! Зачем тебе все это? Носишься с ней…
— Сам знаешь, это моя работа.
Роман*
— Что там?
— Да какая-то хрень, Ром!
— Что такое?
