— Эренбург ненавидел дойчей. И русских ненавидел. За то, что сдались дойчам. Он не хотел, чтобы это досталось Райху или российскому правительству.
— Что ж, понятно. Как тот человек тебя найдёт?
— Я опубликую статью в газете. Там будут особое название и четыре абзаца, которые написал сам Эренбург. Тот человек прочтёт статью, позвонит в редакцию и найдёт меня.
— Почему ты не можешь опубликовать статью сейчас? — в голосе прозвучал интерес.
— Пока Россия находится в составе Райхсраума, её нигде нельзя напечатать.
— Вот как? Где находится текст статьи?
— Нигде. Я знаю его наизусть.
— Как должна называться статья?
— «Преступления немецкого фашизма против прогрессивного человечества», — процитировал Борисов.
— Ого! Вот оно как, — в голосе прозвучало нечто вроде удовлетворения, — ну и содержание, наверное, соответствующее... Читай вслух те четыре абзаца. Громко и чётко. И медленно. Я записываю, мне нужна хорошая запись.
Борисов прочёл — громко и монотонно, делая паузы после каждой запятой.
— Да-а-а... — протянул Зайн, выслушав всё. — Давненько я такого не слыхал. Особенно хорошо про «стаю нацистских псов, одержимых безумным желанием расправы над гуманистическими идеалами». Или как там? «Люди доброй воли должны, наконец, загнать осиновый кол в могилу нацистских упырей», я правильно цитирую?
— Да, — сказал Борисов.
— Немного старомодно, но всё-таки чувствуется школа... А ты не думал пропихнуть это в эмигрантскую коммунистическую газету? Или хотя бы на радио «Либертэ»? Тот человек может ведь слушать «голоса»... Хотя нет, если ты разрешишь назвать своё имя, то быстро окажешься в тюрьме. Или, во всяком случае, на помойке.
— Да, — сказал Борисов: ему показалось, что это вопрос.
— А если не разрешишь, он тебя не найдёт. Редакция «Либертэ» не выдаёт информации об авторах кому попало. Ах да: статья должна быть подписана твоим собственным именем?
— Нет. Не обязательно.
— Ну да, это понятно. Хм, кстати... ты что-нибудь делал для «Либертэ»? Или других таких радиостанций?
— Нет. Я боюсь. Но я знаю людей, которые делают для них материалы. Иногда помогаю им.
— Ну конечно... Ты ведь должен держаться поближе к либеральным изданиям... А что, ты и вправду надеешься на демократию?
— Да. Скоро в Россию придут американцы. Будет демократия. Будет всё можно говорить и писать.
— Почему ты так думаешь?
Борисов ощутил какое-то смутное неудобство в голове: он не мог ответить, хотя вопрос был простой.
— Не знаю. Так все теперь думают, — наконец, выдавил он из себя.
— Ладно, это пока неважно... Ещё кто-нибудь об этом знает? Ты кому-нибудь говорил?
— Нет. Никому. Даже Дине.
— Этой сучке, которая тебя сдала? А в тюрьме, амановцам, ты что-нибудь говорил об этом?
— Они не спросили. Я ничего не сказал.
— Это на них похоже. Военные внимательны, но не любопытны. Это их обычная ошибка... Ты всё сказал про сверток с бумагами? Или есть ещё что-то, о чём ты умолчал? Расскажи всё.
— Не помню, — Борисов и в самом деле не помнил своих ответов.
— Ты утаил что-нибудь? Говори быстрее.
— Не знаю.
— Ага, третья стадия. Ненадолго же тебя хватило. Ладно. Сейчас мы пойдём. Я помогу тебе встать.
Руки обняли Аркадия, подняли, и он сел на пол. Потом он каким-то образом оказался на ногах. В плавающей, липкой тьме он сделал шаг, потом ещё один, и ещё один, подгоняемый короткими командами — не понимая, где он находится и что здесь делает. Он знал только, что надо идти.
Что-то застучало, зазвенело, потом снова застучало. В голове всплыло слово «машинка». Он не помнил, что оно значит, но оно было как-то связано с этим грохотом и звоном.
— Машинка, — сказал Аркадий, — статья, — это было ещё одно слово, как-то связанное с тем, первым.
— Ты что-нибудь видишь? — спросил Зайн.
— Я не вижу ничего, — Борисов смог связать вместе четыре слова, после чего опять провалился в плавающее ничто.
Он очнулся, когда его ударили по лицу.
В руке мешалось что-то длинное и узкое. Он попытался сжать пальцы в щепоть, и та штука послушно легла между ними.
— Подпись. Поставь свою подпись. Распишись здесь, — длинное и узкое тыкнулась во что-то твёрдое и плоское.
— Не хочу, — Борисов внезапно упёрся. — Я ничего не вижу.
— Это ведомость, — объяснил ему Зайн. — Ты должен получить по ней деньги, много денег. Тебе очень нужны деньги, тебе нужно получить их немедленно. У тебя в руке перо. Распишись вот здесь.
Борисов напрягся и почти увидел перед собой разграфлённую ведомость с чёрной полоской внизу. Потом картинка пропала, зато пальцы почувствовали, что они держат что-то пишущее — то ли карандаш, то ли ручку.
Он протянул руку и наугад проскрёб кончиком по невидимому листу, постаравшись изобразить подпись.
— Ничего, сойдёт, — пробормотал Зайн и потянул Борисова за руку. Тот безвольно подчинился.
Дальше был какой-то длинный, непонятный путь неизвестно куда (чувство направления Борисова покинуло — он запомнил только, что поднимался по громыхающей железом лестнице, вызвавшей в памяти слово «чердак»), а потом ему в лицо ударил ледяной ветер, и он понял, что стоит на чём-то холодном. Ноги скользили, стоять было трудно.
