— То есть мы, юде, хотели пользоваться всеми благами европейской цивилизации, не претерпевая при этом её бед и неприятностей, — заключил Борисов. — Но так не бывает. Хорошо ещё, что нам об этом вовремя напомнили. И к тому же юде не просто жили в Германии. Они, честно говоря, прибрали к рукам Ваймарскую республику. Когда финансы, пресса, медицина, даже промышленность принадлежит только одному народу, не слишком хорошо относящемуся к коренному населению — это как называется?
— Противно слушать от старого боевого товарища зады имперской пропаганды. Но даже если так — ну и что? Да, мы были лучше, умнее, расторопнее всех этих свинюшек, всех этих пруссачков и швабов. Поэтому мы были наверху. Да, мы их презирали, и совершенно справедливо. Мы ставили их на место, и хазеркам это не нравилось. Но мы всё-таки никого не убивали и не выселяли.
— Почему же не убивали? Мы взяли себе их кошелёк, и они остались без кошелька. Это тоже убийство, потому что без кошелька всё равно смерть. За это они нас ненавидели. В конце концов к власти пришли те, кто пообещал дойчам вернуть их кошелёк. И исполнил это обещание. Всё очень понятно.
— Мы никого не убивали, — повторил Зайн. — Не говоря уже об унижении. «Хрустальная ночь». Жёлтые звёзды. Запрет на смешанные браки. Лишение гражданских прав. Погромы...
— Ну, положим, запрет на смешанные браки — наше собственное изобретение. Помнишь, почему нельзя пить вино, сделанное гоями? А почему юде нельзя есть в гойском доме? Талмудическое объяснение таково: чтобы избежать сближения между гоями и юде. Совместные трапезы и особенно выпивка сближают, и это может привести ко взаимной симпатии, а то и к смешанным бракам...
— За что я не люблю свой народ, так это за придирки к словам, — отрезал Зайн. — Сравнивать запрет на вино и трапезу с нацистскими законами — это просто смешно.
— Но, тем не менее, мы начали обособляться первыми. Что касается убийств — когда мы были сильным народом, мы тоже убивали. Мы вырезали целые народы и радовались этому. Наша история началась с этого. Учи Тору, Зайн. Причём я этого не стыжусь, совсем нет. Это жизнь: кто сильнее, тот и прав. Но именно поэтому я считаю, что с нами поступили ещё не самым худшим образом.
— Не худшим? Сто семьдесят тысяч... хорошо, пятьдесят или сорок тысяч юде, если тебе так важна эта деталь, — поправился Зайн. — Они погибли в пересыльных лагерях. В основном — старики, женщины и дети. Самые слабые. И неизвестно сколько ещё умерло в той стране, в песках. Они скрывают данные. Но тогда, в сороковые, там погибло очень много наших. Республика Израиль стоит на юдских костях, Аркадий. И ты это прекрасно знаешь.
— А в отряде Моше погибли все, рождённые в Египте, — парировал Борисов, — что тоже очень прискорбно... Но дело ведь совсем не в этом. Мне почему-то кажется, что Визенталь предпочёл бы, чтобы погибло не пятьдесят и даже не сто семьдесят тысяч, а миллион семьсот. Чтобы иметь право ненавидеть дойчей в десять раз сильнее.
— Ха! Ты не так уж неправ, — Зайн потянулся за бутылкой. Стекло блеснуло в свете свечей, на мгновение отбросив отсвет на пальцы Зайна — длинные, тонкие, с глубокими лунками. У Зайна всегда были красивые руки.
— Не знаю насчёт старика Визе, а я лично и в самом деле хотел бы, чтобы юде погибло больше. Миллион, два миллиона... пусть даже пять миллионов, — горлышко бутылки глухо стукнулось о стопку, булькнула водка. — Будешь?
— Нет, я пас, — отгородился ладонью Борисов. — Ты хоть понимаешь, что несёшь? Ты пришёл ко мне поговорить о страданиях нашего народа?
— Ах, как это было бы славно: пять миллионов убитых юде... — Зайн не слушал, — пять миллионов восхитительно мёртвых юде, и чтобы их убили дойчи, убили собственными руками, чтобы это было доказано, чтобы ничего нельзя было списать на обстоятельства! И чтобы весь мир знал об этом! Вот тогда у нас было бы настоящее право на месть! И настоящее желание мстить! Чтобы каждый юде знал: дойчи — прирождённые убийцы, преступники, кровожадные ублюдки. И хотел бы только одного: убивать, убивать, убивать дойчей, этих псов, убивать везде, убивать их самих, их самок, их щенков, травить их как крыс, преследовать, ловить, истязать, мочиться на их могилы...
Аркадия скрутило от отвращения.
— Вот сейчас, слушая тебя, я понимаю юдофобов, — сказал он, поправляя съехавшие очки.
Зайн тихо рассмеялся.
— Я немного подыграл тебе, а ты купился, — снисходительно сказал он. — Ведь это ты сам предположил, что мне бы хотелось чего-то в этом стиле. Дружочек, ты не знаешь, и никогда не узнаешь, что я на самом деле думаю о нашем милом народе... и как я его презираю, если уж на то пошло. Но дойчи — о, их я и в самом деле ненавижу. На самом деле я ненавижу весь этот мир, всю эту так называемую цивилизацию. Я не могу её уничтожить, но, по крайней мере, я могу держать её в страхе. Я могу ей мстить. За то, что она не оставляет места мне. И таким, как я.
