— Что это? — свистящим шёпотом спросила Франциска, пытаясь хоть как-то устроиться в узком пространстве.
— Тайник, это я его нашёл, — сказал Микки, нашаривая на полу пистолет и целленхёрер. — Мама, возьми.
Франциска, щуря глаза, ещё не привыкшие к темноте, с опаской взяла тяжёлую смертоносную вещь и тут же положила её на пол.
Сидеть было неудобно — крохотный тайник не был рассчитан на двоих. Франциска прислонилась спиной к стене, кое-как пристроив Микки между коленок.
Жесть колонки не очень хорошо пропускала звуки. Тем не менее было слышно, как человек ходит по дому — уверенно и нагло. Потом — какой-то шум, возня и звук чего-то падающего. Дальше — снова шаги, шаги и голоса. И шум — очень характерный шум, когда тащат что-то тяжёлое.
Хлопнула и ударилась об стену дверь кухни — бух-бух. Заскрежетала плитка.
— Вот и хорошо, — отзвенело от жести.
Микки сжался. Голос был мужской, но высокий и какой-то гадкий. Обладатель такого голоса наверняка умел и любил делать очень, очень, очень больно.
— Смотри на меня, старая дзыня, — звенело сквозь жесть. — Сейчас я буду спрашивать, а ты будешь мне всё рассказывать. И не вздумай вейджать.
Человек говорил на дойче, но с какими-то непонятными словами. От этого было ещё страшнее.
— Я таки не вижу резона, чего вы до меня хотите, — заскрипел голос старухи. — И если чего хотите услышать, то говорите в моё лицо и шобы мне было понятно. Я очень плохо слышу. Я умею читать по губам, если знаю такое слово. Которое слово я не знаю, то не могу за него говорить.
Человек рассмеялся. Это был очень неприятный смех.
— Да я сам твой жаргон еле разбираю, а ты хочешь, чтобы я вспомнил язык Гёте в его первозданной чистоте. Я тут, знаешь ли, несколько огрубел. Зато приобрёл много полезных навыков.
Тут же раздался неприятный звук и следом — стон.
— Больно? — спросил мужчина. — Отвечай, старая дзыня, и отвечай быстро.
— Таки больно, — заскрипела старуха. — Давайте пожалуйста говорить как умные люди с умными людьми.
— Боль прочищает мозги, — наставительно произнёс голос. — Кстати, оцени изящество приёма. Ему я научился у одного старого дуфана, большого любителя разговоров по душам. Вот если бы я ломал тебе пальцы, ты могла бы упасть в обморок, а то ещё, чего доброго, сыла... могла бы и околеть. А этот приёмчик совершенно безвредный: нажать на нужную точку, и человечек уже плачет. Китайцы всё-таки умнички. Хочешь продолжения сеанса массажа?
— Нет, — торопливо ответила старуха, — уберите свои руки, я буду всё говорить.
— Вот и славно. Сначала представлюсь. Меня зовут Матиас Спаде, и меня хорошо знают в вашей почтенной конторе. В том случае, если я оставлю тебя в живых — в чём я сильно сомневаюсь — ты сможешь передать своим дружкам из Третьего отделения, что я их... — дальше мужской голос произнёс слова, которых Микки не понял, хотя и слышал нечто подобно несколько раз от папы Жоржа. Когда он однажды сказал это маме, она сделала строгое лицо и объяснила, что людям нельзя этого говорить, иначе люди могут обратиться к фашистскому государству, и оно откроет дело по оскорблению личности. Мама тогда ещё сказала, что фашистское государство очень несправедливое, раз наказывает людей за слова. Но папа Жорж не боялся фашистского государства — во всяком случае, когда он говорил эти слова маме...
Отвлёкшись на эти мысли, Микки пропустил мимо ушей пару фраз. Когда он снова собрал внимание в кулачок, человек говорил:
— ...если ты думаешь, что прослушка работает и вскоре здесь будут ребята из ДГБ, то сильно ошибаешься. Я, на твоё несчастье, профессионал, а дэгэбэшники — цао... на понятном тебе языке — дерьмо собачье. Особенно смешно замыкать всю микрофонную сеть на одно устройство, да ещё и монтировать его на чердаке. Фон Гирке за такое отправил бы курсанта чистить сортиры не менее чем на месяц... Ты, кажется, меня не слушаешь? Я тебе неинтересен?
— Да я таки всё поняла, говорите же за своё дело, — Берта Соломоновна сказала это тем же тоном, каким покрикивала на Микки.
Мальчик, у которого от страха обострилось чутьё, вдруг с удивлением понял странную вещь — Берта Соломоновна не очень-то и боится. То есть боится, но не так, как в ту ночь, когда она сидела и рассматривала старые фотографии.
— Какая деловая старушка. Ну что ж, дело так дело. У тебя на постое баба с ребёнком. Где они?
— Здесь, — ответила старуха. — Как я ложилась, так они были в спальной, — уточнила она.
— Их нет. Где они?
— Я знаю за то, что знаю, — старуха даже не скрывала раздражения, как будто человек не мог убить её в любой момент. — Может, ушли кушать. Я спала. Посмотрите где хотите везде, если чего не верите, — добавила она.
— Ушли? Может быть, — с сомнением протянул голос. — В спальне я видел тряпки, а на вешалке в прихожей — одежду. Хотя, может быть, они оделись во что-то другое... Но я прошёлся по твоей хатёнке, спрятаться им вроде негде. Или у тебя есть какой-нибудь хитрый чуланчик, куда я не заглянул?
— Вы шо себе думаете, — ответила Берта. — мне нужны лишние макес на мою старую голову?
