Стало быть, подумал Фридрих, в распоряжении русской криминальной полиции все же есть штрик. И, теоретически, убийца Вебера... Да ну, чепуха. Все равно что подозревать в убийстве кирпичом по голове каждого каменщика.
— Надеюсь, вас не шокируют наши методы работы? — осведомился ротмистр, продолжая улыбаться.
— Меня — нет, — заверил Власов. — Хотя кое-кто из моих знакомых правозащитников, вероятно, хлопнулся бы в обморок.
— Это понятно, — усмехнулся полицейский. — «Кровавые нацистские палачи выбивают показания и подбрасывают улики». На самом деле так мы обращаемся только с заведомо виновными, и виновными основательно. К подозреваемым и вляпавшимся случайно подход другой. Наша задача ведь не в том, чтобы похватать или довести до суда как можно больше народу. А в том, чтобы очистить наш город и нашу страну от мрази. И это не просто высокие слова, это принцип, лежащий в основе оценки нашей работы. Ее оценивают не по числу приговоров, а по динамике общего уровня преступности. Начни мы хватать невинных, и диспропорция между количеством арестов и отсутствием снижения, а то и ростом, преступности быстро станет поводом для серьезного внутреннего расследования, с очень внушительными санкциями для виновных — вплоть до расстрела. Опять же, одного лишь признания обвиняемого недостаточно, мы же не большевики. Приговор должен базироваться на материальных доказательствах — изъятых наркотиках, оружии, краденых ценностях... Допустим, можно было бы изымать и подбрасывать одно и то же по многу раз. Но все изъятое сдается и оформляется, обратно его уже не получишь — разве что иногда для специальных операций, по которым отчетность вообще строже некуда. Если изъять, но не сдать — не получится вынести приговор тому, у кого изъяли... Но, разумеется, бандитам знать все эти тонкости не обязательно. Они должны верить, что мы способны на что угодно, что, попав в наши руки, они должны не качать права, а думать о том, как помочь следствию и заслужить хотя бы частичное снисхождение. Знаете, как пишут на плакатах: «Полицейский — лучший друг честного гражданина, помощник оступившегося и самый страшный кошмар закоренелого преступника». Немного пафосно, но по сути верно...
— Вернемся к практическим вопросам, — сказал Фридрих. — Что делать, когда мне снова позвонит Спаде?
— Ну, в принципе мы могли бы поставить ваш телефон на прослушивание... — произнес ротмистр, все своим видом давая понять, что не особо надеется на согласие.
— Это исключено, — не обманул его ожиданий Власов.
— Тогда вот что. Сейчас дойдем до фургона, и я дам вам еще один аппарат. По сути, обычный целленхёрер, ну, с некоторыми дополнительными функциями. Под расписку, вы уж не обижайтесь — отчетность... Когда наш объект снова с вами свяжется, вы нажмете кнопку на этом аппарате, автоматически пойдет перехват, запись и передача нам сигнала.
— Надеюсь, в число «дополнительных функций» не входит отслеживание местонахождения аппарата или несанкционированная передача? — с вежливой улыбкой осведомился Фридрих. — Это несложно проверить, вы ведь понимаете.
— Ну разумеется, херр оберст. Когда он включен, его можно отследить, как обычный целленхёрер, но когда выключен — никаких сюрпризов. Мы ведь делаем общее дело, к чему недоверие между союзниками?
— А что мне сказать Спаде? О Грязнове и о выкупе.
Ротмистр на краткое время задумался.
— Полагаю, о Грязнове надо сказать правду — ну, без подробностей, конечно, которые вы не могли бы знать, — ротмистр переглянулся с Никоновым, проверяя, не будет ли у того возражений. Но майор лишь молча кивнул. — О выкупе — что деньги будут к назначенному им сроку.
— Хорошо, — согласился Фридрих.
Хотя на самом деле хорошего во всем происходящем было немного.
С утра Фридрих проснулся бодрым и полным сил; направляясь в душ, с неловкостью вспомнил, что ночью по дороге домой все же задремал в никоновской машине. Впрочем, говорить все равно было не о чем — операция, успешная для крипо, для них двоих провалена... Однако теперь, по прошествии шести с лишним часов, есть смысл вновь перемолвиться словом с майором. Могут быть новости, ибо не все могли себе позволить в эту ночь отправиться домой спать. Обходительному ротмистру, например, наверняка было не до сна — не говоря уж о его «клиентах».
Была еще некая мысль, тревожившая Фридриха после неудачи на складах. Ну конечно — последние слова Грязнова. «Макс сука, все из-за него...» Какой такой Макс? Может, Грязнов сказал не «Макс», а «Матиас»? Выглядит очень логично, умирающий говорил с большим трудом и действительно мог глотать слоги. И все же Фридрих был уверен, что слышал именно «Макс», а не «Матиас» или «Матс». Может быть, Макс — это какой-то деятель из демдвижения? Фридрих мысленно перебрал тех, с чьими досье успел ознакомиться, изучая дело Вебера. Вроде бы не было там никого с подходящим именем... Тем более, надо уточнить у майора.
