Никонов тоже уже не спал — и более того, успел пообщаться с крипо. Новости действительно были — благодаря показаниям арестованных удалось накрыть большой тайник с наркотиками, включая штрик, и взять еще нескольких бандитов рядового уровня — однако все это была чистая уголовщина, для ведомств Власова и Никонова прямого интереса не представлявшая. Если, конечно, майор действительно рассказал все, что узнал, чего Фридрих гарантировать не мог — однако интуиция подсказывала ему, что это действительно так. В ответ Власов процитировал последние слова Грязнова и поинтересовался, что об этом думает собеседник.
— Вы можете гарантировать, что слышали именно «Макс сука», а не что-то похожее? — спросил Никонов.
— Вообще-то нет, — признался Фридрих. — Он говорил весьма нечетко.
— Ну тогда все просто, — констатировал майор. — Он сказал не «Макс — сука», а «Максуд». «Максуд, все из-за него». Это кличка одного из продавцов, того, что постарше. Основные переговоры Грязнов вел именно с ним. Его фамилия Максудов.
Фридрих постарался представить лицо бандита, получившего сапогом по уху.
— Он кавказец? Вроде бы не очень похож.
— У него мать русская. Общественное мнение такие браки не одобряет, кстати, и у самих кавказцев тоже. Но никаких официальных запретов на них нет.
Фридрих об этом знал. Российские расовые законы всегда были намного либеральнее имперских. Считалось, что в стране, немалую долю населения которой составляют неарийские народы, иначе нельзя... хотя существовала и иная точка зрения, делавшая из той же посылки прямо противоположный вывод.
— Что ж, благодарю за разъяснение, — сказал Власов вслух. — Вы уверены, что речь именно об этом персонаже, а не о каком-нибудь диссиденте из окружения Грязнова?
— Нет, уж их-то я, голубчиков, наперечет знаю. Нет там ни Максов, ни, тем паче, Максудов. Правда, один Марк имеется — дедок уже за шестьдесят, такой, знаете ли, обросший плесенью теоретик... едва ли он имеет отношение к этим делам. Как по-вашему, могла в имени быть буква «р»?
— Нет, — уверенно ответил Фридрих, — ее там точно не было. А Грязнов ведь не картавил. Хотя, конечно, надо учитывать, в каком он был состоянии...
— Ну, для очистки совести проверим этого Марка. Хотя, по правде говоря, в Москве у меня сейчас маловато подходящих людей...
«Подходящих — это тех, кому можно доверять? — подумал Власов. — Или просто свободных от некой более важной операции?» Спрашивать он, конечно, не стал — если бы Никонов хотел выразиться яснее, то сделал бы это сам.
— Вы, кстати, в Москву сегодня-завтра не собираетесь? — осведомился майор. — А то крипо все-таки сильно надеются на вашу помощь в охоте на небезызвестного вам Крысюка.
— Возможно, — задумчиво ответил Фридрих. Это что ж выходит — Никонов хочет побыстрей спровадить его из Бурга? Начинается то самое, о чем говорил Хайнц? Или все-таки иногда слова означают только то, что сказано, и ничего кроме?
— Да, вот еще что, — поспешно добавил Власов, — вам ничего не известно о неком Мюрате Гельмане? Он, очевидно, проходит по вашим досье, но речь не о прошлых делах. У меня вчера была с ним назначена встреча, но он бесследно исчез. Целленхёрер не отвечает.
— Гельман? У меня сейчас есть доступ к бургским криминальным сводкам — вчера и сегодня в них такой фамилии не было. Может, конечно, его прихватили наши из другого подразделения — в этом случае ничего не могу гарантировать... но постараюсь выяснить, насколько это позволяют мои полномочия.
— Буду очень вам признателен.
Попрощавшись с майором, Власов вновь вернулся к материалам по «Ингерманландии». В течение полутора часов он сделал еще несколько звонков заинтересовавшим его людям, как из числа активных членов организации, так и отошедшим от дел — благовидный предлог, кстати, нашелся легко: все то же исчезновение Гельмана — но, увы, не узнал ничего полезного. Даже на достаточно прозрачные намеки никто из его абонентов, включая и тех, что отозвались о Рифеншталь-фонде без особого почтения, клевать не пожелал.
