Наконец Фридрих добрался до последнего сообщения. Оно тоже было сумбурным и хамским: в ответ на очередное замечание и угрозу окончательно закрыть ему доступ «Джедай» посылал модератора и всех прочих подальше, потому как у него все равно нет больше времени «ковыряться в вашей песочнице»; из путаных намеков можно было понять, что Кокорев получил некий важный и срочный заказ от каких-то серьезных людей, готовых очень хорошо заплатить. Эти люди явно настаивали на полной конфиденциальности, но и не прихвастнуть, хлопая дверью, «Джедай» не смог, поэтому ограничился намеками...
Итак, предположение подтверждается — Кокорев получил загадочную работу вовсе не в день убийства Вебера, а за два месяца до этого. Вполне возможно, что эта работа и впрямь была связана с чем-то незаконным. Взлом каких-нибудь банковских кодов, например. Но ясно, что ни Управление, ни ДГБ, ни другие спецслужбы, от ЦРУ до Моссада, не стали бы связываться с таким типом. У них достаточно собственных рехнерспециалистов. Да и вообще, ниоткуда еще не следует, что Кокорева убили. Если он и впрямь был наркоманом, вполне мог загнуться сам.
А что, если Зайн? Прилетел он, правда, за считанные часы до смерти Макса — но ведь заказать работу мог и заранее, по электронной почте. Разумеется, с чужого аншрифта... Тогда времени у него как раз хватило бы, чтобы по прилете принять работу и рассчитаться с исполнителем. Допустим, Кокорев действительно вскрыл для него некий шифр или пароль... скажем, для доступа к той же книге... ясно, что это не решило стоявшую перед Зайном задачу, раз тому понадобился визит к Борисову, но могло приблизить к цели
Фридрих выругал себя за то, что не подумал об этом раньше. Но Зайн — это тема Эберлинга. Что ж, звонок другу будет сейчас очень кстати в любом случае. Возможно, у Хайнца тоже появились свежие идеи.
Погода наконец-то радовала москвичей и гостей столицы.
Было около нуля, что зимой в этих краях случается лишь в пасмурную погоду — но небо было ясным, и в его чистой, свежей синеве уже совсем по-весеннему сияло солнце, словно специально выглянувшее к празднику в свою честь. Кое-где по тротуарам даже струились тонкие ручейки, вытекая из подворотен и водосточных труб. На самом Новом Арбате таять было нечему — одну из главных московских улиц тщательно чистили от снега и льда с самого начала праздничной недели.
Никакого удивительного совпадения в этом, конечно, не было — именно потому, что такая погода характерна для второй половины февраля, на Руси и возник обычай отмечать в это время Масленицу, праздник солнца и проводов зимы. Хотя впереди еще, вне всякого сомнения, ждали и новые морозы и метели, и пресловутый «март-марток — надевай двое порток», считающийся в России весенним месяцем по чистому недоразумению — или, точнее, из вечной манеры выдавать желаемое за действительное...
Немало солярных символов было и внизу, на улице. Свастики — левосторонние германские хакенкройцы и правосторонние славянские коловраты — красовались повсюду: на стендах с праздничными плакатами, в витринах магазинов, на полотнищах протянувшихся над Новым Арбатом перетяжек, на воздушных шариках и маленьких флажках в руках у детей... (эти флажки и шарики продавали тут же, на тротуарах, вместе с горячими пирожками, пончиками и пышками). Некоторые из свастик, образованные лампочками и неоновыми трубками, еще только ждали своего часа, чтобы после заката засиять во всем великолепии торжественной иллюминации. Фридрих знал, что в воскресенье вечером над Красной площадью расцветут даже хитроумные фойерверки в форме свастики... Религиозной символики нигде не было — хотя православная церковь и продолжала вялые попытки примазаться к торжествам, на деле древнему языческому празднику был давно возвращен его истинный арийский смысл.
И, разумеется, свастики были на имперских знаменах — многометровых полотнищах, свисавших вдоль стен домов, и флагах, горделиво развевавшихся на фонарных столбах. Почти как в Берлине в дни национальных торжеств. С одним существенным отличием: в Москве все знамена висели симметричными парами — к каждому алому германскому обязательно прилагался российский триколор.
В принципе, в Дни арийского единства полагалось украшать улицы флагами всех стран Райхсраума, но их полный комплект встречался редко — чаще всего на мостах или на флагштоках некоторых площадей, где проходили массовые гуляния. Парой же из германского и российского флага был украшен практически каждый дом или столб. Кое-где встречалась и патриотическая самодеятельность — флаги, вывешенные в окнах и с балконов жилых зданий.
Из уличных репродукторов текла бодрая музыка — тоже в основном русская и дойчская.
