Хайнц не удержался и заказал себе блины с икрой — все-таки красной, а не черной, как на пресловутом плакате. Фридрих же избрал более дешевый вариант с клубничным вареньем. Выбор напитков тоже оказался довольно широким, включая квас, морс, лимонад и даже какой-то «горячий сбитень», но друзья не стали экспериментировать и взяли себе обычного чаю с лимоном. Ближайший свободный стоячий столик был не слишком чистым — кто-то уже успел капнуть на него медом и пролить маленькую лужицу какой-то темной жидкости, возможно, того самого сбитня — но, пока Фридрих брезгливо косился на этот непорядок, Хайнц водрузил поднос с заказом прямо на лужицу и тем пресек дальнейшие сомнения. Власов намеренно встал спиной к оставшемуся позади плакату.
В первую минуту они лишь активно работали челюстями, ибо прогулка на свежем воздухе и впрямь изрядно разожгла их аппетит. Но затем Эберлинг, все еще жуя блин, вернулся к разговору:
— Воф, нафйимех, амехихансы...
— Ты прожуй сначала.
Хайнц сглотнул.
— Американцы, говорю. Их можно упрекнуть в чем угодно, только не в отсутствии патриотизма. Но они рисуют свой флаг на лифчиках и трусиках. Один тип из политотдела говорил мне, что даже на презервативах. Как думаешь — зачем?
— Тоже мне, нашел обладателей тонкого вкуса! Да они просто не понимают, какая это пошлость и профанация!
— Кому надо, тот все прекрасно понимает. Просто флаг на таких местах на подсознательном уровне связывает идею американского патриотизма и идею секса как приятного занятия — как бы ты к нему ни относился...
— Я никогда и не отрицал, что оно приятное. Я лишь говорю, что оно превращает разумное существо в скотину. Как и алкоголь, как и другие наркотики.
— Хорошо, хорошо, не будем спорить. Пусть в скотину. Простейший механизм формирования условного рефлекса, как у собаки Павлова. Но это работает! Американцы апеллируют к низменному — и выигрывают. А мы все больше говорим о высоком и священном, и обыватель начинает зевать, — Эберлинг отправил в рот очередной кусок блина.
Вокруг по-прежнему было полно народу, клубившегося между павильонами. Какой-то невысокий мужичонка, проталкиваясь за спиной Хайнца, задел того плечом и буркнул по-русски извинение. Эберлинг дернул щекой, но не стал оборачиваться.
— Знаешь, я совсем не уверен, что выигрыш ценой низменного оправдан, — произнес Фридрих. — Я даже не уверен, что это вообще можно назвать выигрышем.
— Ой, ну можно подумать, мы не занимаемся тем же самым! Все эти наши песни о девушке, ждущей солдата, как бы ее ни звали — Лили Марлен, Эрика, Доротея, Герда Урсула Мари — они к чему апеллируют, по-твоему? Просто мы ведем себя ханжески, не называем вещи своими именами, не говорим, что этот солдат сделает с девушкой, когда она его таки дождется. Скунсы действуют прямее — и получают лучший результат.
— Между прочим, от этих песен я тоже не в восторге, — пробурчал Фридрих и отхлебнул чаю. — Не с музыкальной точки зрения, конечно...
— А потому, что они пропагандируют любовь, то есть столь презираемое тобой неразумное поведение, — подхватил Эберлинг. — А ты лучше подумай — многого ты добьешься от солдата, пропагандируя ему разумное поведение? Сам сегодня говорил — военные песни апеллируют к эмоциям. Почему? Потому что солдат глуп и не понимает доводов разума? Нет! Потому что доводами разума невозможно убедить его отдать жизнь. Любая потеря для человека — это потеря лишь какой-то части его мира. Потеряв жизнь, он теряет весь мир. Часть всегда меньше целого. С рациональной точки зрения жертва жизни никогда не оправдана. Поэтому да, ради твоих высоких идеалов нужно превращать человека в низменную нерассуждающую скотину.
— Жизнь, так или иначе, конечна... — начал отвечать Власов, и в этот момент у него зазвонил целленхёрер.
Фридрих поспешно вытер пальцы салфеткой и выхватил трубку. Звонил шеф.
— Это Клаус Ламберт, — сообщил Мюллер без предисловий.
— Когда и куда? — спросил Власов столь же лаконично.
— Завтра около полудня в Москву.
Фридрих похвалил свою интуицию: значит, все-таки не в Бург. Он хотя бы находится в правильном городе, и время еще есть.
— И знаете, что самое скверное, мой мальчик? — продолжал шеф. — Не то, что я узнаю об этом только сейчас. А то, какими окольными путями мне пришлось это узнавать. Словно речь о тайном визите какого-нибудь американского генерала в Афганистан.
— Он знает об угрозе теракта?
— Он не станет слушать без очень веских доказательств. Сочтет это провокацией врагов, которые хотят сорвать его визит.
— Значит, моя задача...
— Как минимум, добыть эти доказательства. Как максимум, разумеется — ликвидировать угрозу, как таковую.
— Йошка Фишер знал об этом визите, как минимум, за две недели, — вспомнил Фридрих. — Не знаю, насколько подробно, но знал. Надо прошерстить сотрудников «Либерализирунг».
— Этим уже занимаются. Но, похоже, глухо. Видимо, что-то знал только Фишер и, возможно, его убийца.
«И они на удивление своевременно умерли», — достроил Власов очевидную мысль, а вслух спросил:
— По этому убийству тоже ничего? Полиция, как я понимаю, его уже закрыла, но наши...
