— Шобы я пила тут чай, — старуха то ли ушла от ответа, то ли на что-то намекнула: Власов не понял. — Эти дураки сделали мне цорес. Их эта дверь, я не могу это двигать, у меня возраст. Скажите им, пусть вернут ту старую дверь. Если меня захочут убить, зачем ему дверь, он и так войдёт, — непонятно добавила она.
Власов усилием воли подавил нарастающее раздражение. Старуха сама напросилась на эту встречу, вроде бы намереваясь сообщить что-то важное. «Это будет о жизни и смерти, пожалуйста», — вспомнил он её голос в трубке. В прошлый раз она свела его с израильской разведкой; он рассчитывал, что и теперь услышит нечто существенное, возможно — решающее для событий ближайших часов. Скажем, кто-то из участников игры решил слить информацию через старуху... а учитывая, что квартира прослушивается — слить ее не только Управлению, но и ДГБ. Точнее, определенным людям в ДГБ. Вне всякого сомнения, Берта это учитывала, иначе позвала бы Власова не к себе домой, а, скажем, в ту же китайско-израильскую чайную. Возможно, это был наилучший способ анонимно уведомить союзников — или же, напротив, предупредить противников: мы знаем о ваших замыслах! Власову приходилось включиться в эту игру вслепую, но, учитывая дефицит времени и отсутствие внятных результатов, он вынужден был рискнуть. И вот теперь он попусту сидит и смотрит, как она наливает ему чай!
Впрочем, было и кое-что еще. Кое-что более скверное, чем потеря времени. Старуха определенно нервничала. Она пыталась это скрывать, и, наверное, великолепно умела скрывать такие вещи в прошлом, но теперь годы все же брали свое. Что-то ее беспокоило, всерьез беспокоило...
Заверещал, как резаный поросёнок, домофон. Старая карга недовольно подняла глаза.
— Торт, — сказала она. — Вы не можете сходить за торт?
Власов встал, старательно убеждая себя, что ещё пять минут он может потерпеть.
На пороге стоял тот самый рыжий парень-консьерж со здоровенной белой коробкой в лапах. Коробка была неловко перевязана каким-то шнуром.
— Торт «Киевский», пожалуйста! — парень чуть сипел, видимо, был простужен. Фридрих про себя подумал, что отправлять на задание больного могут только в этой безалаберной стране.
— Простите, пожалуйста, — парень заговорщицки наклонился к Власову, — я посмотрел, что там... Мало ли, сами понимаете... Потом завязал, некрасиво получилось: тут ленточка была, вы уж извините...
Власов понимающе наклонил голову. Вряд ли старую Берту будут убивать бомбой в коробке, но порядок есть порядок.
— Оплачено? — на всякий случай поинтересовался он.
— Всё в порядке, — шепнул парень, — я с курьером уже расплатился. За счёт заведения, — он подмигнул.
Тут у рыжего в кармане запиликал целленхёрер. Рыжие усы дрогнули.
— Ой, это мне... Извините, — он повернулся и побежал по лестнице, смешно перескакивая через ступеньки.
Власов захлопнул дверь — та закрылась с неприятным лязгающим звуком, как будто что-то проглотила, — и вернулся, держа торт за верёвку.
Старуха тем временем закончила с чаем и даже выставила блюдечко с печеньками, каменными даже на вид, и вазочку с каким-то полузасохшим вязким составом, то ли вареньем, то ли конфитюром. Выглядело оно так, будто варили его в прошлом столетии.
— Теперь вы откроете торт, я не могу это крутить- заявила она решительно. — А я пока принесу тарелки и лопаточку, шобы накладывать.
Власов достал одноразовые перчатки и салфетку — ему совершенно не хотелось измазаться в креме.
Верёвки, которыми излишне старательный парень стянул торт, оказались неожиданно жёсткими и тугими. Власов повозился, стараясь развязать хитро накрученный узел, и в конце концов плюнул, достал «зонненбранд» и несколькими движениями рассёк путы. Потом аккуратно взял крышку за бока и поднял...
— Это есть нельзя, — сказала Берта Соломоновна, глядя на содержимое коробки. Она стояла в дверях с двумя тарелками в одной руке и серебряной лопаточкой в другой.
Фридрих позавидовал ее хладнокровию. Он отнюдь не был кисейной барышней. И, хотя летчикам война обычно представляется гораздо чище, чем пехотинцам, в Африке ему доводилось видеть очень скверные вещи. И все же он ощутимо вздрогнул, когда увидел, что было в коробке, и усилием воли подавил импульс тошноты. Женщине от такого зрелища полагалось вообще хлопнуться в обморок... впрочем, конечно, не с такой биографией, как у Берты.
Затем он достал полицейский целленхёрер и нажал кнопку. Никто не ответил. Со вздохом Власов положил телефон в карман.
— Рыжий наверняка ушёл, — констатировал он. — Интересно, что случилось с дэгэбэшником.
— Он мог вынести его в чёрный ход, — предположила старуха. — Идите вниз. Может, он ещё немножко живой.
Зазвонил его собственный целленхёрер. Власов прижал трубку к уху.
— Власов? — это был Никонов. — Только что был звонок в полицию. Звонил Спаде. Он сказал...
— Я у Берты и всё знаю, — перебил Власов. — Что с вашим человеком?
— Спаде сказал, чтобы мы его забрали... С вами всё в порядке? Что он сделал?
