— Да. Положи их на стол перед собой и держи ровно, — сам Власов сделал почти то же самое, с той разницей, что в его руке по-прежнему был «стечкин».
Эберлинг подчинился, с усмешкой поглядел на оружие.
— Я не предатель, — сказал он, — и ты это знаешь.
— Я знаю, что ты убил имперского резидента, — мрачно ответил Власов.
— Я не хотел, — не стал отпираться Хайнц. — Я был вынужден. Ты знаешь, как это иногда бывает. Райх стоит на порядке, да. Но он стоит и на целесообразности. Иногда высшие интересы государства требуют нарушить закон, этим же государством установленный. Мы ведь не атлантисты с их догмами типа «демократия — это процедура», заставляющими их отпускать даже явных преступников, если не соблюдена какая-то дурацкая формальность...
— Вебер не был преступником, — мрачно перебил Власов. Маловероятную обратную гипотезу он уже рассматривал и отверг. Даже если предположить, что, при всем своем безупречном досье, Вебер оказался предателем, и что, по неведомым соображением, покарать его решили максимально тихо, оставив в полном неведении даже ближайших коллег — все равно исполнять такое поручение послали бы не Эберлинга. Не та специализация. — Он был патриотом Райха.
— Иногда приходится убивать и патриотов, — пожал плечами Хайнц. — В нашей истории такое уже бывало, не так ли? Сначала Хитлер убил Рёма и компанию. Потом триумвиры убили Хитлера и компанию...
— Последнее, положим, не доказано, — заметил Фридрих.
— Да брось, ты же взрослый человек, работающий в очень серьезной организации. Неужели ты веришь в эту сказочку из школьных учебников про сговор высших чинов СС и остатков штурмовиков? Я мог бы рассказать тебе кое-что интересное на эту тему, благо соприкасался с ней совсем недавно... но это сейчас неважно. А важно то, что Райх стоит на краю гибели. И я пытаюсь ее предотвратить.
— В самом деле?
— Я отлично понимаю твой скепсис. И понимаю, как мои слова звучат со стороны. Не то неумелая ложь, не то бред сумасшедшего, да? Поверь, это был бы не худший вариант. Но все-таки вспомни триумвиров. Тогда, в августе сорок первого, большинству тоже казалось, что дела обстоят превосходным образом. Мы контролировали практически всю Европу и успешно развивали наступление на Востоке — по крайней мере, внешне казалось, что оно развивается успешно. Высадка в Британии, правда, сорвалась, но все верили, что это временная заминка — вот возьмем через пару месяцев Москву, и тогда... Тогда на человека, заявившего, что Хитлер ведет страну к катастрофе, тоже посмотрели бы, как на безумца и изменника. С соответствующими последствиями. Но, к счастью, такие люди нашлись. То есть они, конечно, ничего не заявляли вслух. Они просто понимали, что хитлеровская национальная политика — это самоубийственное превращение естественных союзников во врагов, а полководческий гений фюрера — миф. Этих людей звали Роммель, Гудериан и Канарис. И они сделали то, что должны были сделать. Пожертвовали фюрером, чтобы спасти Райх...
— Погоди, к чему это ты ведешь? Уж не к покушению ли на Райхспрезидента?
— Нет, теперь дело не в этом. Конечно, Шук допустил страшную ошибку, согласившись на этот референдум. Но отыгрывать назад уже поздно. Это значило бы продемонстрировать всем наш страх и нашу слабость. Да и, в конце концов, референдум лишь обнажил проблему, которая все равно никуда бы не делась. Гнойник уже прорывался, и прорвался бы снова. А если даже и нет, тем хуже — гной продолжал бы отравлять организм изнутри...
— Давай без медицинских метафор. Что конкретно ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что, если все пойдет, как идет, то 12 мая мы проигрываем референдум.
Власов посмотрел на Эберлинга с недоумением.
— Да, я знаю, что ты скажешь — данные опросов и все такое, — продолжал Хайнц. — Но, видишь ли, всякая крупная бюрократическая машина склонна со временем принимать на веру мифы, которые сама же и порождает. Ты сам сталкивался с этим в Управлении в наиболее гротескной форме, когда деза, придуманная одним отделом, через независимый источник становилась оперативной информацией другого...
— Ты хочешь сказать, что данные опросов сфальсифицированы?
— Где-то, может, и так, но в целом все сложнее. Тут не столько сознательный обман, сколько подсознательное желание видеть то, что хочешь увидеть, и говорить то, что от тебя хотят услышать...
— В разведке от этого отучают в первую очередь.
— Именно, поэтому я и занимался этим, проверяя и перепроверяя данные социологических служб и Министерства пропаганды. И убедился, что верить их результатам нельзя. Прямые опросы неэффективны, истинную картину можно восстановить лишь по косвенным признакам — от оперативной информации внутренней агентуры до рехнермоделей, обрабатывающих данные местных голосований, а также плебисцитов в других странах с похожей политической системой... тот же референдум в Чили, в частности...
— И что в итоге?
