В принципе, он был готов к чему-то подобному — хотя бы потому, что неплохо знал историю этого странного места, начиная с «Декрета о свободной торговле», наспех сочинённого временным российским правительством, и кончая фундаментальным «Уложением об особом статусе Центрального Округа г. Москвы» от 11 августа 1973 года. Он хорошо помнил старые чёрно-белые фотографии: бесконечные, на всю улицу, ряды детей и старух, пытающихся хоть что-нибудь продать. Где-то среди них стояла высокая иссохшая женщина с пачкой рукописных листков в руке: знаменитая русская поэтесса, петербурженка Анна Ахматова, еле-еле выбравшаяся из эвакуации в Москву, к друзьям-писателям. На Тверской она пыталась продавать свои стихи. Листочек со стихами стоил две картофелины, и их иногда покупали. Это помогло Ахматовой дожить до первого тома «Carmina», до премии Гёте, второго тома «Carmina», Нобелевской премии за поэму «Тихий Дон», Ахматовского Дома в Переделкино, всемирной славы и памятника в Царском Селе. Не так давно один из этих рукописных листочков с автографом знаменитого стихотворения «Я целую немецкие руки...» был выставлен на Сотбисе. Листочек выкупил Ахматовский Музей. Фридрих даже знал, что восьмистишие Ахматовой — единственный текст из русской школьной хрестоматии, в котором можно найти слово «немец», пусть даже в виде прилагательного; в прозаической классике все подобные слова были тщательным образом исправлены.
Дальнейшая история улицы была не столь трогательна и героична, но чрезвычайно успешна. Очень скоро толпы нищих старух исчезли, зато открылись двери первых магазинов. Продуктовые довольно скоро сменились ювелирными. «Сердце московской торговли», освобождённое от всех видов налогообложения, в сочетании с соблазнительной близостью туристической Мекки — Кремля и прилегающего к нему музейного комплекса — с тех пор билось ровно и мощно. Здесь
Все эти знания, однако, не заменяли личного впечатления от улицы-прилавка.
Здания невероятных форм и расцветок сияли рекламными щитами. Воздух пронизывали разноцветные лучи прожекторов, в свете которых вспыхивали растяжки, плакаты, связки летучих шаров с логотипами фирм и компаний. Дорогие машины намертво забивали расчерченный асфальт стоянок. По широким тротуарам валила пёстрая толпа — люди шли покупать. Кто коробку конфет, кто швейцарские часы, кто новый автомобиль.
Фридрих решил затормозить и как следует осмотреться. Он перестроился в правый ряд и стал высматривать свободное место на какой-либо стоянке. Но даже огромное асфальтовое поле возле киноцентра «Германия» (Власов знал из сводок, что это здание давало приют ещё и универсальному магазину, казино, знаменитому на всю Москву ломбарду, не менее известному массажному салону, а также ещё ряду весьма сомнительных, но очень прибыльных заведений) было намертво забито. В конце концов, уже почти проехав всю улицу, он нашёл свободное местечко возле мраморной громады «Минска».
Выйдя из машины, он с неудовольствием убедился, что за время поездки погода успела подпортиться: понизу задул противный холодный ветерок, норовящий забраться под куртку и выгрызть немножечко тепла. Лемке, одетый повнушительней, тоже поёжился и засунул руки в карманы.
Власов решил, что для начала нужно купить себе хорошие тёплые перчатки.
Он не успел сделать и дюжины шагов, как на глаза попалась узенькая золотая вывеска: «Accessories», украшенная изображениями очков, ножниц и тому подобных вещиц. Фридрих решил, что здесь может найтись то, что ему нужно, и потянул дверь на себя.
Лемке предпочёл остаться на улице.
Внутри было тепло, но не жарко. В воздухе висел аромат дорогого мужского одеколона и каких-то благовоний. С потолка сиял золотистый свет, расточаемый хрустальной люстрой экстравагантной формы. Стены были зеркальные, и бесконечный ряд отражений раздвигал крохотное пространство в бесконечную даль.
