Фридрих впервые за всё время знакомства с Лемке почувствовал нечто вроде симпатии к маленькому оперативнику — похоже, Ханс разделял с ним общее увлечение.
— Меня всё же смущает цена. Я взял нож и перчатки. Перчатки у них стоили пятьсот пятьдесят. Они действительно хороши. Берлинская цена этого ножа — три тысячи как минимум. Они предложили мне всё за две пятьсот, и я согласился.
— Тут всё без обмана, — принялся объяснять Лемке, не скрывая удовольствия от того, что наконец-то может блеснуть тонким пониманием ситуации, — но это же Тверская! У них знаете какой оборот? Им, небось, эти ножики вчера-позавчера привезли. А сегодня они уже один продали. Вот и выгода.
— В чём же она? — Фридрих наморщил лоб: он никогда не понимал странной логики мира денег.
— Ну, допустим, — принялся рассуждать Лемке, — ножик этот пошёл за две тысячи. Берут они его, скажем, за тысячу. За столько же его берут в Берлине, где он стоит три. А сколько он там лежит на прилавке? Месяца два, наверное... Значит, зарабатывают они на нём две тысячи, но за шестьдесят дней. То есть... то есть... это получается где-то по тридцать марок в день. А эти заработали на нём, скажем, тысячу марок. Только лежал он у них дня три. Ну, максимум, неделю. То есть это получается...
— Сто сорок за день, — Фридрих начал что-то понимать. — Неплохо. Но почему они уверены, что могут продать его за неделю?
— Они его за десять минут продали, — напомнил Лемке. — Это же Тверская. Продавцы тут... — он запнулся и с трудом выговорил по-русски, — uschlyie. — Это такое непереводимое русское слово, — зачем-то сообщил он Власову. — Не то чтобы обманщики, а, как бы это сказать... знают свою выгоду. И людей тоже знают. Человек только входит в ихнюю лавочку, а они уже видят, зачем он пришёл, можно ли его раскрутить на покупку, что ему нужно и сколько у него денег. И с собой, и вообще... Это у русских в крови, — добавил он раздумчиво. — Русские — слуги по природе, как и все славяне. Sclavi, рабы. Поэтому у них, кстати, театр лучший в мире. Система Станиславского. Как сказал один умный француз, «русский гений есть гений под-ра-жа-тель-ный», — последнее слово он выговорил по-русски, запинаясь на каждом слоге.
— Кстати, — рассуждающий на общие темы Лемке перестал Власову нравиться, — есть здесь место, где можно купить что-нибудь съестное? И не за безумные деньги? Мне бы не хотелось тратить остатки денег на булочку.
— А вот и булочки, — Лемке кивком указал на высокую резную дверь. Над ней простирала крыла двуязычная вывеска «Дойчской Булочной Розанова», украшенная справа одноглавым германским орлом, а слева — русским Doppeladler'ом.
Фридрих подумал было, что лучше было бы посадить русскую птицу справа: в бюрократическом мире, который ему был хорошо знаком, правая сторона документа считалась более значимой, и размещение российского герба на более уважаемом месте выглядело бы более корректным, особенно со стороны фольксдойча. Потом он, однако, сообразил, что в таком случае вывеска смотрелась бы так, будто национальный символ Дойчлянда с отвращением отворачивается от национального символа России, так что булочник Розанов развесил птиц правильно.
Пока Власов размышлял над вопросами государственной символики, дверь отворилась, и из неё выкатилась маленькая старушка в синем пальто и белой береточке. За ней следовал мужчина в лёгком костюме с непременной фирменной табличкой на левом кармане, кативший магазинную тележку с крашеной лубяной корзинкой, доверху наполненную какими-то картонками и пакетиками. Сверху на тележке сидела крохотная остроухая собачка, одетая в оранжевую попонку. Собачонка недовольно поводила носом: холод на улице ей был неприятен, и она отнюдь не желала этого скрывать.
Процессия остановилась у тротуара, где старушку поджидал роскошный шестидверный «Запорожец» цвета топлёного молока. При приближении старушки боковые двери с клацаньем распахнулись — сразу все три. Магазинный человек ловко пристроил на заднее сиденье корзинку со снедью (умудрившись попутно вложить туда несколько разноцветных карточек), на среднее — собачонку (та недовольно тявкнула, когда её нежного тельца коснулась рука постороннего, и даже попыталась клацнуть маленькими зубёшками). Зато бабуся легко нырнула в объятья красного кожаного кресла, высокомерно проигнорировав вовремя подставленную руку мужчины.
— Дорогая старушка, — прокомментировал Лемке. — Вы беретик её видели? Французский. Он знаете сколько стоит? Небось, как наш «BMW».
— Вряд ли, — рассеянно заметил Власов, не слишком-то доверявший познаниям Лемке в дорогих вещах, тем более женских.
— Газета, господа, газета! Бесплатная газета! — прозвенел откуда-то снизу детский голосок.
Перед Фридрихом стояла маленькая девочка в красном пальто и красной шапочке с наушниками. Розовое личико сияло искренней, располагающей улыбкой. За плечами у неё был рюкзачок, на пузике — нечто вроде большого накладного кармана, из которого торчали свёрнутые в трубочку газеты.
