Четвертый акт, mezizah. Он состоит, — говорит г. Соколов, — в высасывании крови устами из раны и совершается так: могель берет в рот глоток вина, схватывает кровавую рану устами, держит ее между зубами, высасывает из нее кровь и выплевывает последнюю в сосуд с песком или в тот самый сосуд с вином, из которого взято вино для высасывания крови; потом все вино из сосуда выливается за ковчег завета. Считая кровь обрезания священною, раввины заставляют могеля во время совершения этого четвертого акта держать младенца над сосудом с водой, чтобы кровь из раны стекала в сосуд, и присутствующие при этом (мужчины и женщины, например обязательная восприемница!) мыли лица свои кровяной водой; а чтобы они охотно совершали это омовение (? — В. Р.), установлено было употреблять для этого такую воду, которая бы была вскипячена с разного рода наркотическими веществами»...
Если бы для «приятности» или неотвратительности, то воду бы просто душили, прибавляли к ней душистые вещества. Но не это сказано, а сказано: «кипятилась вода с наркотическими», т.е. одуряющими или возбуждающими, веществами.
«Высасывание крови повторяется от двух до трех раз. Могель, совершивший обрезывание без высасывания, mezizah, отрешается от должности» (Соколов, «Обрезание у евреев», стр. 462).
Все кончается пиром, — как и жертвы («без торжественного обеда и речей не обходится ни одно обрезание», Соколов, стр. 468). «Раввины и гости приглашаются на пиршество, на основании 49-го псалма, где говорится: «Соберите Господу преподобных его, вступивших с ним в завет при жертвах». Здесь опять, через указание на основание и причину пиршества, указывается, что «обрезание есть жертва», есть «жертвоприношение».
Уже в чтении все это выразительно, но какая картина, если бы поглядеть!.. Без «своего поглядения» нет серьезной науки, как нет науки о жизни растении при одних гербариях и нет чувства животной жизни и восприятия живого организма при рассматривании только анатомических атласов! Все дребедень слов, — надо испытать! Надо попроситься у евреев «посетить их обрезание», всего на Офицерской улице в Петербурге, — и потом разговаривать, спорить. Тогда будет «нюх дела», будет внутреннее, а не внешнее понимание его. Все-таки около языка и губ могеля, лица синагогального, лица служебного и ритуально-служебного, без которого ни одна община еврейская не может существовать, не может совершить своих религиозных обрядов, — около его языка и губ бывает младенческая кровь, он ее чувствует, горячую, липкую, красную, артериальную, — непременно артериальную, а не венозную черную, по общему закону и методу всех еврейских жертв! Но только тут-то не животная, а человеческая кровь. Это уже не ассигнация, а настоящее золото. И ребенок кричит, — ему больно. Это тоже метод и дух жертвы: бывают новорожденные младенцы без крайней плоти и которым, следовательно, обрезание не нужно, и тогда его в полном виде не производят. Но одна часть, самая болезненная, — отрывание ногтями могеля кусочка кожи, — совершается... И акт periah причиняет младенцу сильнейшую, чем самое обрезание ножом, боль, и этого акта не могут избежать дети, которые родились обрезанными, без крайней плоти. «У них в знак завета Бога с Авраамом извлекают несколько капель крови посредством разреза (надрыва) члена острым ногтем». Явно — метод и дух!
Боль прошла, пройдет скоро. Без «боли» мир не обходится — это судьба после грехопадения мира и человека. «И животные терпят за наши грехи», хотя Адам — не в них, и, казалось бы, им нет дела до Адама и до греха. Невинные животные терпят, жертвоприносятся, — и также невинные младенцы. Тут иудейская космология. Это неразрывно с их духом и самыми «изводами», началами израиля. Они не могут от этого отречься, как мы от «крещения Руси». Нет «некрещеного» русского и нет «необрезанного» еврея, т.е. сознающего, что Господь «пощадил его в седьмой день от рождения», — взял не всего его, но однако же взял хлынувшую кровь из его тельца, когда он страшно закричал. Он закричал, а община запела гимны. Община собралась в пир, до того одушевленный, что «кто на пире обрезания не ест и не пьет, того Господь исключит из общины израильской» (Соколов). И родители тут. Все радуются, все восторженны.
Чему? — Да что обошлось ассигнацией, а не полным червонцем. Однако и на «ассигнации» капелька крови, крошечка червонного золота — есть. «Помни, Израиль!..» Что «помни»?.. А что нужно бы всего младенца, да нет человечеству тогда дыхания и жизни, — и по милосердию это отложено и сложено. А что только «сложено» и ни один отец и ни одна мать евреев об этом не забывают, об этом говорит следующее:
