Нет, не из жалости к непросвещенной России они заметались. А потому, что при средствах нового суда, гласного, народного, публикуемого, со «сторонами» обвинения и защиты, — суда свободного и неподкупного, — выплыло дело, которое при старых полицейских судах, с бумагописанием и без устных речей, без зрителей и слушателей, всегда можно было погрузить в безвестность и мрак. Ведь и теперь, предупреждая и запутывая следствие, послышались торопливые шаги чего-то испугавшихся господ, делающих все попытки, чтобы оклеветать родителей убитого мальчика или чтобы свалить вину на Чеберякову и на воровскую шайку, имевшую притон у нее. На ту самую Чеберякову, которая отказалась взять в Харькове от евреев что-то около 40000 рублей за «принятие на себя вины»...
Странные усилия евреев.
Зачем «принимать вину», когда никто «не виновен»? Зачем евреи просят за 40000 рублей принять на себя «вину», когда без платы даже одного рубля суд скажет: «Евреи здесь — ни при чем».
Вдруг стало это явно для всей России.
Поэтому с испугом они накидываются на каждого:
— Разве вы верите? Это в Средние века верили! А теперь?! Когда мы просвещены, когда у нас XX век?! Что́ скажут о вашей темной вере человечество, история и культура?
— Друзья мои: надо не верить, а знать. И мы хотим знать.
— Но ведь никто не видел, как Бейлис убивал Ющинского?
— За стеной идут часы, и никто не «видит», что они идут и как они идут. Но, войдя в комнату, замечаем, что стрелка передвинулась сравнительно с тем, как видели раньше, и заключаем отсюда, что часы «идут» и даже что они «верно показывают время». Вот... Не было бы ни науки, не возможен был бы вообще суд, если бы человек знал только о том, что́ лежит «перед глазами». Славу Богу, мы живем после Бэкона Веруламского. Видел неподкупный ребенок 10 лет, что Андрюшу потащил за руку в уединенные камеры кирпичного завода еврей; потом ребенка вообще никто не видал; потом нашли его с некоторыми характерными и без специального знания не могущими быть произведенными поранениями (инструмент проник в большую пазуху головного мозга, для обильнейшего извлечения крови), — с каковыми ранами находили тоже все мальчиков в возрасте Ющинского, и никогда — стариков, и никогда — женщин, и в Германии, и в Венгрии, и в новые века, и в Средние века. Но всегда было не ясно и не доказано: а теперь вдруг ясно и доказано! Так как ни ограбления, ни вражды, ни корысти здесь нет и не могло быть, то убийство приписывается «религиозным целям», приписывается «ритуалу», потому что всем известен именно этот метод вытачивания крови из убиваемого, этот метод обескровления организма, встречающийся во всей всемирной культуре и истории только у одних евреев при убое скота.
Ющинский убит именно так, как евреи, и одни они в Европе, убивают ритуально свой скот и никогда не едят мяса иначе как от животного с таким, «по Ющинскому», обескровлением. Чего же тут «верить», когда мы «знаем»?! Часы «идут», потому что они «идут», а Ющинский — «при ритуале», потому что обескровление — «по ритуалу».
Как, что, зачем, куда эта кровь — неведомо. «На которой стене по вешены часы» — неведомо. Но «часы идут», а «кровь была выточена» по ритуалу, которого никто не знает, никто не умеет произвести (кроме ученого, да и тем надо специально поучиться у евреев) и никому он не нужен и не интересен, кроме евреев.
Это их древний трехтысячелетний метод и способ относиться к животному.
Чего же тут опровергать, спорить, когда перед нами простая задача на вычитание:
Метод, которого ни у кого нет.
Метод, который есть у евреев.
И вдруг:
— Еще у Ющинского.
Из «никого» вычитаем — «евреев» и получаем «остаток», или «разность»: Ющинский был в руках у евреев и умер по их ритуалу.
Вот перед этим-то простым вычитанием евреи заметались: ударили в набат своих и «арендованных» газет:
— Не может быть!! А посему — и нет!!
