Иосиф очень оценил ясный ум своей новой подруги. В пользу подсказанного ею решения говорили и философские соображения: богачей и аристократов уже резали по всей стране, и было очень легко попасть в число жертв. Но зачем? Почему? Не является ли жизнь высшим даром Бога человеку? Не преступен ли тот, кто высшего дара этого не бережёт? Не показывает ли он этим пренебрежения ко всех благ Подателю?..
И, умилённый мудростью как милой Сарры, так и своей собственной, Иосиф нежно обнял свою подругу…
А наутро, когда по обыкновению во дворах храма и по площадям зашумели иудеи и когда под яростным напором зелотов, за ударом ножа никогда не стоявших, партия мира, смущённая и растерянная, отступала все более и более, над взбудораженной толпой вдруг встала щеголеватая фигурка Иосифа.
— Сыны Израиля! — с широким жестом, совсем как в Риме на форуме или в сенате, воскликнул он. — Вы знаете меня… Я оказывал народному делу сопротивление из всех моих сил, не щадя даже самой жизни моей. Но я теперь вижу, что ошибался, и вот я пришёл покаяться перед всеми вами. Да, я был неправ! И потому я не только перехожу сам в ряды восставших за великое дело, но зову на бой и всех истинных сынов Израиля…
Бурные крики покрыли его слова. Среди партии порядка выступление его произвело ошеломляющее впечатление. Многие, даже видные люди почувствовали вдруг, что они, в сущности, в душе были всегда зелотами. «Да, да, вперёд, сыны Израиля!.. Положим головы наши за святое дело!.. Иосиф — о, Иосиф, это такая голова!..»
Ещё жарче запылали головы и сердца. Загоралось везде, по всякому поводу и без всякого повода… Эллины, жившие в Цезарее, дав хорошую взятку секретарю Нерона Бериллу, добились, чтобы цезарь выдал им грамоту, объявлявшую их хозяевами города. Иудеи, составлявшие в Цезарее меньшинство, пришли в бешенство. Начались перепалки. У иудеев была в городе синагога, построенная на земле одного эллина. Много раз пытались иудеи купить у него эту землю, но он не продавал, а чтобы ещё больше насолить им, застроил свою землю так, что к синагоге остался только узкий проход. Иудеи всячески мешали постройке, но Флор, прокуратор, запретил им насильственные действия. Иудеи дали ему взятку в восемь талантов. Получив деньги, он сразу забыл свои обещания помочь им в освобождении синагоги и нарочно уехал в Себасту. На следующий день один из греков взял горшок, поставил его вверх дном перед самым входом в синагогу и стал совершать на нем жертвоприношение птиц. Язычники всегда дразнили иудеев, что они с Моисеем были изгнаны из Египта потому, что все они были заражены проказой, — по Моисееву закону, прокажённые, исцелившись, должны принести в жертву птиц. При виде этого издевательства иудеи пришли в ярость. Несмотря на то, что была суббота, в улицах Цезареи закипела драка…
Из-за угла вышел какой-то пожилой иудей в старом, заношенном плаще и, остановившись, долго смотрел на поваленный горшок, на летавшие вокруг перья, а потом, вздохнув, направился в сторону гавани и, осмотревшись, постучал у дверей одного бедного домика. За дверью послышалась весёлая песенка — то шли ему отпирать. Дверь отворилась: на пороге стояла Текла. Сзади, держась за её тунику, испуганно пряталась хорошенькая девчурка. Текла пополнела, похорошела, и на лице её было выражение спокойного счастья. И вдруг, узнав пришельца, она омрачилась.
— А-а, опять явился! — воскликнула она. — Счастье твоё, что мужа дома нет… Иди, иди! Нечего тебе здесь больше делать…
И со всего маху треснула дверью.
Он постоял, подумал и, сгорбившись, пошёл сам не зная куда… Бешеный шум вокруг синагоги остановил его. Навстречу ему бежали окровавленные иудеи с исступлёнными лицами. Эмилий Юкундус, начальник кавалерии, во главе своих всадников с обнажёнными мечами преследовал их. Тяжёлый камень, пущенный из толпы, больно ударил его в плечо. Ему показалось, что камень был брошен старым иудеем. Он подлетел к нему вплотную и осадил коня.
— Это ты бросил в меня камень? — грозно крикнул он.
— Нет!
— Врёшь, собака, ты!..
— Ты сам собака!..
— Ты иудей?
В старике в припадке бешенства точно все внутренности вдруг поднялись, и он яростно крикнул в лицо римлянину:
— Да, иудей!
И в то же мгновение с раскроенной головой он упал под ноги коня…
Иудеи были смяты. Схватив свои священные книги, они бросились в Нарбат, иудейское местечко, стадиях в шестидесяти от Цезареи, а к Флору сейчас же отправили депутацию с выражением сожаления о происшедшем. Послы просили его заступничества и имели глупость намекнуть о восьми талантах. Флор взбесился:
— Как смели вы унести из Цезареи… ваши священные книги?
И послы были брошены за это в тюрьму.
Иерусалим закипел. Умышленно раздувая пламя, Флор послал взять в сокровищнице храма, будто бы по приказу императора, семнадцать талантов — восемь да семнадцать — это двадцать пять, цифра круглее… Иерусалимцы, вне себя, одни всячески поносили Флора, а другие, издеваясь, обходили толпу, кипевшую по улицам, с корзинами, приговаривая:
— Подайте бедному, несчастному Флору!..
