Из-за подлеца Прометея смерть – достоверная недостоверность. И всякий живущий – комично выбритый супруг из бородатого анекдота, припавший жадным оком к замочной скважине: с обратной стороны на дверной ручке повисло женино исподнее, слышатся похотливые стоны и скрип кровати, но наш Фома всё сомневается – происходит ли факт измены? И только кладбище безжалостно срывает покровы с дверной ручки – умрёшь!
Зачарованное место степенных прогулок, глубоких неожиданных прозрений… Каких именно, ласточка моя? Что нет в помине никакого некрополиса, постановочного квазибытия! Мираж, морок сознания! Это идея погребения так извращает мысль, что мертвец подобен пшеничному зерну. Вот чем полезным может прорасти могила?! Какие всходы даст трупный посев?! Обитатель гроба давно истлел в земле, дух отлетел, душа пошла на стол к высшим силам. Остались трупный червь да сорняк!..
Мертвец пугает дважды. Сперва отстранённостью, запредельным эгоизмом погружения в самоё себя. Так детям невыносим вид спящих родителей. Бедняжки тормошат: «Встань, пробудись, любезный батюшка; глазки открой, поговори со мной, родная матушка!..» В этом суть похоронных плачей. Очнись, пробудись, милая моя!..
Второй же испуг, что мертвец всё-таки безындивидуально жив! Загадочным гниением, бродящим в его теле, как закваска.
Не нравственный закон, не совесть, а Мерзость лежит в основе Различения, главного умственного механизма, дающего нам представление о мире и себе. Мерзость делает нас людьми, упорядочивая сущее в базовой дихотомии: омерзительное и всё прочее. Отвратительны бульканье и брожение, вонь и смрад, желеобразность, липкость, вязкость и червивое кишение, жгутики и ложноножки, пузырчатость, судорожная чавкающая перистальтика.
Кто б спорил, что всякое кладбище – мортуальный заповедник, философское Лукоморье, мемориальный парк. Но в первую очередь это Котёл Трансформаций, Перегонный Куб Вечности, где беспрерывно кипит человеческая органика, конденсируются энергии страха, испарения боли, питающие берега сточных вод постсмертия. Именно так следует это называть. Расхожее слово «посмертие» – вульгаризм, сродни «колидору» с «каклетой». К истинной Смерти постсмертие имеет весьма опосредованное отношение. Вопреки общему корню, в них никакого метафизического родства. Смерть – тотальное отсутствие. Распылена в мироздании. Ни форм, ни смыслов, при этом присуща всему. Постсмертие же – побочный самостоятельный продукт, альтернативная не-реальность. Кому-то нравится величать эти магические помои Астралом. И несложно вообразить, что за сущности приходят туда на «водопой». Поэтому кладбище – это ещё и перекрестье миров: человеческого и инфернального.
Увы, милая, на кладбище не водятся опрятные мертвецы. Лишь тени, выхолощенные оболочки – чаще никчёмные, иногда агрессивные, вампирические. Заодно превеликое множество тёмных сущностей – хищников и падальщиков Астрала. Хватает и незадачливых некромантов, губящих тела и души:
В биологии издавна существует классификация на «царства»: животные, растения, грибы, бактерии. Так же обстоит дело и с потусторонним. Бесовско-демоническое царство – обитатели нематериальных измерений. Они умеют показывать всякие гнусные «фокусы», за которыми и обращается к ним колдовская братия. Специфика имматериума в том, что сам по себе он не в силах проникнуть в людской мир. Проводником является маг. Происходит формат симбиоза, «ты мне – я тебе»: иуда открывает лаз и скармливает соплеменника тёмным, взамен получая личные выгоды…
Впрочем, добропорядочному обывателю не стоит бояться потусторонней флоры-фауны кладбищ. В группе риска только любопытные контактёры. Места захоронений ошибочно как идеализировать, так и демонизировать. Сами по себе они, скорее, нейтральны.
Кладбища, хоть и разнятся грунтами и гектарами, близнецы по структуре. Схематично это напоминает соты. Отсюда и системная взаимосвязанность. Их неспроста называют «разумными ландшафтами». Кладбища «знают» друг о друге, постоянно обмениваясь информацией. Поэтому и случайным гостям, и некромантам необходимо строго соблюдать правила коммуникации. Если незадачливого практика «изгонит» одно кладбище, не факт, что примет иное.
