– Всё было как наяву! – мальчишка судорожно моргает, точно пытается стряхнуть кошмар с закисших ресниц. – Мне рассказали, что кладбище – не смерть, а гниющее постсмертие!
– Смерть не в гробах, а везде… – соглашается Божье Ничто. – Припаяна к душе, как память. На кладбище присутствуют только Страх Смерти и Ужас Небытия.
– Разве страх и ужас не одно и то же? – Костя трёт кулаками глаза, зевает.
– Нет, малыш. Как не синонимы Смерть и Небытие. Волшебник Гудвин неспроста Великий и Ужасный, а не Большой и Страшный. Невозможно одновременно испытывать Страх и Ужас. Наличие одного исключает другое…
Когда мы заводим разговор о Страхе Смерти, подразумеваем Страх Жизни. В природе Смерти не заложено страшить. Любое становление, коим является и Страх, нуждается в переходе. В Смерти нет времени, а значит нет места Страху. Прям как в анекдоте про калеку-сынишку и цинично-остроумную мамашу: «Нет ручек, нет и апельсина!» Страх мечется. Но Ужас неподвижен. Страх физиологичен и посюсторонен. Ужас там, где метафизика, и по другую сторону. Страх онтичен, Ужас онтологичен. Страх живой, Ужас мёртвый. Страх цветной, Ужас монохромный. Страх предметен, Ужас беспредметен. Словом, это глобальные экзистенциально-чувственные модусы, отражающие природу двух хорошо известных тебе реальностей – Глубинной и Материальной. И кладбище поэтому не компостная яма постсмертия, как тебя пытались убедить во сне, а особая организация пространства.
– Что в нём такого? – Костя, точно птенец-самоубийца, бочком выпадает из «гнезда». – Надгробья и деревья.
– На территории кладбища Миры попеременно мерцают, как Заяц и Волк в твоей переливашке. Вспомни Ангельчика-с-Пальчик. Кладбище – тоже своего рода амфибия, только ландшафтная.
На полу гармошкой сброшенные второпях штаны. Костя, как вернулся, даже не повесил их на спинку стула. Мальчишка вдевает ногу в штанину… И оттуда вываливается плюшевая игрушка Тыкальщик! В серой курточке, спортивных штанах, на голове кепочка. Бусины-глаза поразительно напоминают взгляд ещё недавно живого Ефима – чёрный, колючий. К ладоням-варежкам пришиты крошечные карандаши – не кукла, а прям макет.
И померещится же спросонья. Никакой не Тыкальщик, а просто зайчик, тоже из серого плюша…
– Именно кладбища такие? – Костя во весь рот зевает.
– Ещё спальные районы, гаражные массивы. Пустынные или снежные барханы, голые скалистые пики. Видишь ли, Ноуменальное монотонно, поскольку в Боге отсутствует разнокачественное и личное.
Недаром же говорят, что ангелы на одно лицо. Их совершенная форма равна безупречной этике и потому приятна глазу Божественного. Физиогномическая же индивидуальность высших сил проявляется исключительно как изобразительный продукт мира феноменального – иконы, сопутствующая оккультная живопись. Но в мире Постоянства все одинаковы, ибо таковы на самом деле. Совершенное Множество, состоящее из ангелов и праведных душ, однородно, однолико, точно зеркальная гладь пруда. Бог нашего ради Спасения опустошается в своё отражение и, находя в том Великую Радость, возрождается снова, создавая и нас – своё зеркало! Лишь Юдоль способна расцепить этот уроборос милосердия.
– Вот теперь всё понятно, Божье Ничто. Глубинная реальность – это пруд. Только откуда в нём волны?
– Господи!.. Я говорил, Вещи Мира в виде волн и частот являют себя в материи. А на кладбище в силу комбинаций природных и рукотворных мизансцен света и тени, воздуха и земли, камня и зелёных насаждений в режиме Ужаса возникает призрак гомогенности Первичного Мира – Божьего Небытия.
Если всё одинаково, неизмеримо и нет отличий, мир костенеет. Замирает парящая птица, падающий с дерева лист. В безвременье предметы, хоть и перемещаются физически, в каждой фазе движения неподвижны. Почему? А нет того клейкого временного вещества, что соединяет мгновения! Вместо киноплёнки фотокадры. Всё статично и мертво. Ни «сейчас», ни «прежде», ни «во веки веков». На кладбище, как и в Доме Бога, невозможно отвернуться.
– Это потому, что, куда ни посмотри, везде могилы? – Костя возвращается из кухни; в руке вчерашний оладушек. – А если закрыть глаза?
