– Бесчисленные глаза те были при этом одним единым глазом, – вспоминает Костя. – И я будто окаменел…
– Ужас – как сказочный Василиск, – соглашается царапина.
– Я знаю, кто такой Василиск…
Око Господне или Взгляд Ужаса частенько изображают глазом в треугольнике. Под его не-бытийным взглядом у человека отнимается единственное, что делало его богоподобным, – Воля. Из существа видящего он делается видимым, зрительно пассивным. Всякие потуги противостоять ужасному обречены на провал как не соответствующие уровню божественной природы. Если Ужас и покидает нас, то не за счёт наших усилий. Не-бытие неуправляемо. Как можно контролировать то, чего не существовало до момента его прихода и что исчезнет, едва вернётся осмысленный взгляд на вещи?..
– Но я же при этом определённо что-то видел, Божье Ничто.
– Неописуемые тела абсурда в мире-без-языка и пространстве-без-времени.
– И как закончился проспект 60-летия ВЛКСМ, так сразу началась улица Ударников!..
Ты уж прости, милая, но путь и правда неблизкий. И помни о ретардации! Нельзя по щелчку оказаться возле ворот интерната! Замедление драматургически необходимо повествованию. Лучше внимай бесовскому куплету:
– Если Бог есть Любовь, зачем ему Око Ужаса? – с искренним недоумением вопрошает мальчишка.
Царапина, отчаянно сюсюкая, передразнивает Костино инфантильное нытьё:
– Бозье Ницьто, если электлицество созьдано, цьтобы далить светь и теплё, поцему оно иногда бьёт током?! Да потому, малыш, – продолжает уже в серьёзной манере, – что не нужно пальцы в розетку, то бишь в ноумены, совать! Зачем прорываться в запретное, пытаться увидеть то, что тебе изначально не предназначалось?! Библейские колёса с глазами – это крестовращательный световой коллайдер, задача которого – создавать феноменальные проекции и являть материальность. Именно благодаря «глазам» Вещи Мира переносятся в бытие и у каждого отдельно взятого предмета возникает своя собственная вселенная, имеющая физические параметры. Митя Митяев перед кончиной открытым текстом сказал, что мир – не музей и экспонаты в нём, а множество музеев каждого экспоната, собранных в одну структуру Имён…
– Опять дразнишься, не буду тебя процарапывать!.. – вяло обижается Костя.
– Да ты меня и так рукавом закатал!
– Улица Станкостроителей, двадцать девять! – неожиданно объявляет Лёша Апокалипсис. – Коррекционная школа-интернат для детей-хроников! – и нежно поглаживает бочок сумки. – Добрались, матушка!..
Долго шли, больше часа. Кирпичный забор, за ним верхушки ёлок и далёкий шпиль на крыше особняка. А прямо перед носом серебряные врата с печатью древнего Змия.
Вдруг открывается калитка и выходит мужчина. На нём плащ и шляпа, в руке портфель. Лицо утомлённое и очень доброе. Он, как шпион, снимает с губы накладные усы, затем тыльной стороной ладони утирает набежавшую слезу. Вдруг отшатывается, точно видит призраков.
– Я вас знаю… – фраза, произнесённая ватным голосом, адресована Лёше Апокалипсису и Роме с Большой Буквы. – Вы мне снились. Пророчили какой-то героический поступок…
Это диктор Кириллов. Пять минут назад он простился с Артуром, собирался домой к жене и дочкам, а тут перед его глазами ожили персонажи недавнего ночного кошмара.
Кириллов по привычке бормочет, словно оправдывается перед кем-то:
– Всегда был уверен, что накануне снится будущий день, только зашифрованный или будто на другом языке. Раньше записывал сны, у меня даже блокнот имелся специальный. Несколько лет вёл его, а потом забросил…
Лёша Апокалипсис приветливо кивает:
– Так возлюбил Диктор мир, что отдал Сына своего родимопятного!.. – и гладит заурчавшую грозно сумку. – Всё хорошо, матушка!..
– Что там? – любопытствует побледневший Кириллов.
– Икона Кусающей Богородицы, – Лёша Апокалипсис радушно открывает холстину. – Погладьте её. Да не бойтесь, не укусит!..
Кириллов отшатывается:
– А зачем она вам?
– От невидимых псов и колдунов. Завтра ж решающая битва!
Диктор переводит беспокойный взгляд на второго юрода в пальто:
– А это вы стихами говорите?
– Коохчи!.. – Рома с Большой Буквы кланяется и приветственно шаркает ногой.
