Эгрегор показывает ему заурядную квартирку, которой не помешал бы если не капитальный, то хотя бы косметический ремонт. Старенькие обои, потёртый в трещинах линолеум, зеркало без рамы в прихожей. Антресоли над входом в кухню – дверцы рассохлись. Взгляд Сапогова превратился в управляемую камеру – принимает сигналы, куда и на что смотреть. Тесная, как во всех хрущёвках, кухня. Над плитой обвалился фартук – клетчатые дыры, точно заготовки под гипарксис. На холодильнике переводные картинки. Стол покрыт дурашливой клеёнкой с персонажами Уолта Диснея. Сидят трое – усатый незнакомец из троллейбуса, средних лет женщина неказистой внешности, одета в халат. И малолетний поганец Костя! Ваза с печеньем и три чашки – чаёвничали. Усатый всё плачет; когда без шляпы, видно, что у него вьющиеся волосы. Костя что-то втолковывает мужчине. Женщина курит, неряшливо стряхивая пепел мимо консервной банки, заменяющей пепельницу. Затем встаёт и принимается что-то толочь в ступке, Костя подаёт ломкие, янтарного цвета фрагменты. Когда заканчивают, из ступки наружу высыпается желтоватый прах – небольшая горсть. Женщина добавляет воды и пытается месить прах как тесто. Дело не ладится, она добавляет обычной муки и вбивает яйцо. Костя сперва протестует, но успокаивается, увидев колобок, а не жижу. Тесто кладут в бумажную форму и отправляют в духовку…
Макаровна без понятия, как свистел Сапогов. Вспоминает, что ребята в деревне, точно соловьи-разбойники, пихали мизинцы в рот.
Ведьма подбрасывала когда-то порчу мелкому гадёнышу – гуттаперчевого клоуна с проволочками внутри. Занятная игрушка – какую форму придашь, та и останется. Так и у Сапогова. Подняла ему руки, а они застыли. Сложила пальцы, сунула в рот – только свисти, голубчик!..
– Держать строй! – рычит Олеговна. – В атаку! За Сатану!
Ну какой строй?! Это ж не поле, а кладбище, всюду ограды и могилы. Колдуны идут как попало. Но звучит устрашающе.
Макаровна подбирает молоток, готовясь к смертельной схватке. Рядом слюнявит мизинцы Сапогов – не помощник, не боец…
Из тумана проступают две фигуры. На вид бродяги. Один лохматый и с бородой, прижимает к груди холщовую суму. Второй в пальто без пуговиц, трясёт головой как припадочный. Остановились в опасной близости.
Бородач степенно произносит:
– И вышел из меня глист-национал-социалист, и было у него женское нордическое лицо, один глаз в форме сердца, а другой в форме солнца, и сказал он: «Seid ihr alle ver-dammt!» И увидел я кладбище, могилу праведника Натана Абрамовича Тыкальщика, и седого старика-колдуна, чей номер дробь 40/108, которому Л-Коммутатор обманом скормил парализующую пилюлю, но, может, и Ад, кто знает? И была Анита Макаровна Останкина, ведьма, что кланяется Смерти. Но отсутствовал Псарь Глеб и четвёрка его псов, рыжий Глад, белый Мор, чёрный Раздор и блед Чумка! И явилось полчище колдунов, ведомые девицей Олеговной, внутри которой засел ведьмак Прохоров, дабы отнять у старика-колдуна Безымянный, оживить Сатану и начать Юдоль!..
Юрод в пальто, дёргая кадыком, кричит:
– Замучил бес-пекинес! Не лает, не кусает, стихи выпускает!.. – после чего становится в позу декламатора и издевательски обращается к колдунам: – Коохчи!..
Пока Рома с Большой Буквы, как Пьеро из «Золотого ключика», поэтической сатирой выводит врага из душевного равновесия, Лёша Апокалипис открывает суму и достаёт икону в серебряном окладе.
Макаровне беглого взгляда довольно, чтобы признать Кусающую Богородицу из церкви на Руставели. Морок фантомной боли настолько ощутим, что ведьма непроизвольно хватается за нос; следы божественного укуса едва затянулись…
Старуха обречённо полагает, что напасть удвоилась. Эти двое тоже по душеньку Андрея Тимофеевича.
