Макаровна по месту рождения сельский житель, её окунали в купель. Поэтому ей пришлось себя раскрещивать. Она не знала как, но тёмные подсказали. Точнее, показали. Приезжала в район какая-то богоборческая агитбригада комсомольцев – с лица сплошь лупоглазые инородцы. Совали всем, кто помоложе, какие-то листочки с текстом, который учил, как отрекаться от Бога. Там даже была антимолитва: «Не верую ни в Бога-Отца, ни в Сына, ни в Святого Духа!» То ли видение было, то ли кто-то из чернявых, похожих на цыган приезжих надоумил, что надо крестик шесть дней носить между ягодиц. А в ночь на отречение выбросить в реку или просто любой водоём. Как вариант в полночь на перекрёстке встают ногами на Спаса и читают шестьдесят шесть раз «Нима Огавакул», а после выбрасывают крестик, что носили неделю под пяткой, через левое плечо. Методик много, суть едина…
– Нима Огавакул?
– Да, «Отче наш»! – поясняет Макаровна. – Только навыворот.
Помню, милая, уморительные дискуссии, мол, «Нима огавакул то сан ивабзи он…» действенней более раскрученного «Ечто Шан ежи исе ан хесебен…», потому что слова правильней выворачивать с конца молитвы.
Андрей Тимофеевич вообще новаторским путём пошёл, сочинив апофатическое «Отче Ваш». Он не слова выворачивает наизнанку, а смыслы, что куда изящнее: «Ваш Отче – не мой, вот чё! Ваш немой! Мой голосистый! Мой Отче – сильнее и чётче!»
– Ну! – говорит Макаровна. – Показывай, с чем пожаловал!..
Сапогов выуживает из внутреннего кармана, где коммунисты хранят партбилет, палец Сатаны.
– Ближе не подходите, а то знаю я вас!.. – осторожничает.
– Это что? – близоруко щурится Макаровна. – Ерунда поди какая-то…
– Что?! – возмущается во всю натуру Сапогов. – А глядите!..
И, повинуясь какому-то высшему импульсу, подносит резко палец к иконе – Спасу Саваофычу.
Безымянный вспыхивает внутренним чёрным светом – словно бы в его микрокосмосе произошёл ядерный коллапс. Под потолком со звонким хлопком перегорает лампочка. Страдальческие губы Спаса искажает гримаса муки, из заплёванных глаз по сусальным щекам течёт кровь цвета чёрного кагора – точно зрачки ему проткнули кохиноры Тыкальщика.
Ведьма с трепетом смотрит на умывающегося кровавыми слезами Спаса, потом на Сапогова и палец.
– Да ну!.. – только и бормочет, когда взгляд её наконец останавливается на самодовольном лице Андрея Тимофеевича.
Безымянный светится в сумерках прихожей вечным огнём Преисподней! И так же исполнен сатанинской гордости бывший счетовод.
– Неужто оно? – тихонько уточняет Макаровна, хотя всё прекрасно понимает. – Быть того не может!..
Сапогов важно кивает:
– Я бы не беспокоил по пустякам!
– Вот же моль белобрысая! – восклицает в восхищении Макаровна. – Где ты его раздобыл, старичок?!
– Там уже нет! – дерзкой прибауткой отвечает Сапогов. – Эпопея в своём роде. Хоть ЖЗЛ пиши в издательство «Молодая Гвардия». Могу пройти?! Угостите теперь чаем?!
– Рады дорогому гостю! – покладисто отвечает Макаровна, шаркая следом.
Пятки у неё шершавые и багровые, будто их натёрли кирпичом.
Конфеты с тумбочки тоже прихватила; ни словца ехидного не сказала, что, дескать, принёс счетовод несъедобный грильяж. А это чистая правда; разве обсосать шоколадный слой, а остальное выплюнуть. Сваренные в сахаре орехи твёрже гранита, выкрошат любые пломбы, сломают коронки…
– М-м-м! – лукаво мычит. – «Белочка»! Обожаю!..
Макаровна хоть и ведьма, а баба. Почувствовала в мужике силу, намёк на власть и тотчас поменяла отношение. Не лебезит, но и не ведёт себя больше как начальница. Впрочем, не стоит забывать, что она губительница и сволочь, доверяться нельзя. Что стоит ей улыбнуться, одарить комплиментом?..
Макаровна усаживает Сапогова и начинает хлопотать. Ставит астры в вазу, затем на плиту закоптелый эмалевый чайник со свистком. Из голоса удалила дребезжащую старческую осиплость, добавила свежести и нежности. Если отвернуться, можно подумать, что говорит молодая женщина.
– Удивил, Тимофеич, ничего не скажешь!..
Сапогов, как фокусник, снова лезет в карман пиджака. Макаровна видит потрёпанную сберкнижку и не может отказать себе в смешке.
– Денежки за проданную душу?!
– Лучше! – Сапогов достаёт из сберкнижки сатанограмму. – Читайте! Только руки вытрите!
Макаровна проводит ладонями по халату, берёт ленту:
– Принят под номером… Это что?
– Мне прислал Сатана! – гордо заявляет Сапогов. – Что я принят в колдуны!
– Почтальон такое принёс? – Макаровна разглядывает грязноватую полоску бумаги.
– Вы чего?! – удивляется Сапогов. – Какая почта? Уведомили по пищеводу! Я чай пил, поперхнулся и, извиняюсь за подробности, выблевал наружу вместе со словом «Юдоль». И теперь хотелось бы спросить, а какой у вас номер? И вообще, что он означает?!
На кухонной стене изломанная тень Сапогова. Над головой, видимо из-за букета астр, возникает подобие витых бараньих рогов – так уж наложились тени друг на друга. Как бы невзначай Макаровна отодвигает вазу в сторону. Рога остаются!
