Вот они, эти звери, все уместились на небольшом берестяном блюдце: рыжий сорокопут, жулан, отъявленный истребитель пчел-сборщиц, а рядом с ним филант, зовут его еще пчелиным «волком», представляет собой этот «волк» земную осу; лежат еще несколько ос из другой породы, которые своих личинок вскармливают пчелами. А три шершня покоятся с почетом на красной тряпочке, как знак уважения к силе и отваге этих хищников, которые ловят пчел у летка, «придумывают» и другие разные приемы охоты – нападают на пчел из-за угла, подкрадываются к отверстию летка и хватают ту или другую пчелу; бывает, что охотятся из засады, затаившись под ульем. И наконец, две крупные стрекозы, которые также воюют с пчелами, поедают их при любом удобном случае. Не забыты и муравьи-лакомки, около десятка этих лесных санитаров покоится рядом с шершнем. Да еще лежит на жертвенном берестяном блюде бабочка «мертвая голова», которая в ночное время отваживается воровать мед прямо из улья.
Горит на маленьком костре «зверье», горят вечные недруги богини Гунды. И Югана на эвенкийском языке воздает хвалу государыне пчелиного мира:
– Все души умерших детей превращаются в пчел. А у тех маленьких детеночков, которых матери невзначай сонными прижмут и задушат, превращаются в сов, филинов. У пчел и людей одна душа, один большой ум. Пчелы научили людей жить по закону трудолюбия, по закону мира и добра. Смотри, богиня Гунда, нынче пришли к тебе молодые вожди племени Кедра! Они пришли к тебе в первый раз, пришли благодарить за помощь в большой войне, жертву дают! Пусть дымом, пеплом развеются все враги богини Гунды.
Хвалебная языческая молитва Юганы, обращенная к Гунде, была немногословной. Суть не в словах, а в том, что думает человек, что у него на душе, языческие боги без слов понимают эти добрые чувства. Так зачем Югане много шевелить языком, длинно говорить.
Необычно и напыщенно выглядит стоящий на жертвенном столе современный магнитофон. Югана посмотрела на Орлана и попросила:
– Пусть молодой вождь племени Кедра говорит языком «модафона», – так Югана зовет удивительный говорящий ящик.
Магнитофон включен. Полилась по поляне средь кедров музыка мелодичных скрипичных струн, а потом неожиданно запел соловей, затем закричал дрозд, закуковала кукушка… И вот, во много раз усиленная, полилась песня пчел. Пели перед выходом из роя пчелиные матки, пели они гимн большого полета и продолжения жизни, рода. Пели также матки свою вечернюю песню материнства, песню счастья, радости.
– Т-у-тюу-юу-у, – такие песенные звуки издает матка, разгуливающая по сотам.
– Ква-а-ку-ва-а… – Вместо «тюуканья» полилась новая песня. Это с тревожной радостью поют матки, находящиеся в маточниках.
Голоса птиц, шум лесного ветра записаны на магнитофонную ленту на пасеке у деда Чарымова по личному заказу Юганы. В далекую старину и в бытность Юганы мужчины и женщины племени Кедра относились к пчелам, как к живым людям, в которых заключены души умерших детей их племени. А все духи и души любят слушать песни, сказания, музыку. И сказитель племени исполнял перед образом Гунды хвалебные песни на примитивном музыкальном инструменте со струнами из волоса или жил. Но зачем нынче искать сказителя, музыканта, когда есть умная машинка «модафон»; кто может лучше его отблагодарить богов? Никто. Так понимает Югана. И эвенкийку не удивляет своей таинственностью этот маленький блестящий ящик. Не удивляет потому, что Югана считает, что точно такой «приборчик» всегда жил, всегда был и есть на земле, только спрятан он у человека, птиц и животных в языке. А «модафон» всего-навсего эхо языка живых существ. Просто, казалось Югане, люди города смогли поймать древнего веселого и хитрого Ультана-пересмешника и позаимствовать у него маленький «говорящий ящик». Ультан – эхо, оно живет всегда и везде.
Пусть чудный, напевный голос магнитофона радует богиню Гунду. А в это время можно посмотреть на царицу пчелиного государства внимательно, рассказать скупыми словами о ее красоте и величии. Гунда – высокогрудая, у нее тонкая талия, но зато удивительно большие, пышные бедра и стройные ноги. Голова богини чуть склонилась, она смотрит смущенно себе под ноги, как бы стесняясь своей красивой, женственной полноты, но в то же время гордясь своим телосложением.
Андрей Шаманов ничего нового не внес в образ богини Гунды. Он вырезал ее из кедрового ствола такой, какой дошла эта языческая идолица до наших дней. А пришла она к нам из тысячелетий запечатленной в камне, на бивне мамонта, отлитой из бронзы и, наконец, в дереве. Но единственное, в чем покривил художник Шаманов, – вместо полного живота беременной женщины, какими бывают богини плодородия, дал он Гунде удивительной красоты талию и лицо, резанное с любовью, отточенное до мельчайшего штриха.
