Когда Юля спала, уставшая от родов, врачи вынесли Веру показать ее папе – Евгению Алдонину, который, отложив полет в Испанию с футбольной командой, ждал появления на свет своей принцессы, волнуясь и переживая за жену и дочь. В тот день каждая секунда непростых родов отзывалась громким боем в наших сердцах. Все мы: я, Витя, Женя, его мама и Юлина свекровь Лена – замерли в тревоге и ожидании чуда. И дождались.
– Ля-ля-ля, – так необычно зазвучал в тишине больничных апартаментов детский плач.
– Это наша! – вздрогнув, сказали мы глазами друг другу. Первые секунды от волнения никто не мог вымолвить ни слова.
Подойдя к блоку, где лежали новорожденные дети, мы с Женей через стекло увидели так необычно плачущую девочку и поняли: это она – Вера!
– Тоже будет петь, – предсказал теперь уже ставший дедушкой Витя.
Первое декабря.
Четырнадцать часов тридцать пять минут.
Две тысячи шестой год.
Еще одна знаменательная дата в жизни нашей семьи.
В последнее время я – отец, потерявший любимую дочь, – живу в каком-то ирреальном мире, как будто у меня не одна, а две жизни: в одной я хожу, ем, сплю, отвечаю на звонки, о чем-то разговариваю с окружающими; во второй мы вместе, ты рядом – живая, веселая, взрывная. Такая, какой была всегда. Я слышу, как ты поешь, ведь ты всегда и везде пела: на сцене, в ванной комнате, за столом – всегда и везде.
В первой мы, оставшись без тебя, осиротели в этом мире и не понимаем, как жить, чем дышать, за что уцепиться, чтобы выплыть на поверхность утопающего в горе сознания. Во второй – красивое родное лицо на экране, твой звонкий смех, быстрые движения, выразительная речь…
Как побороть в себе это невыносимое раздвоение?
…На диване открытая книга. В ней отец разговаривает с дочерью, детально рассказывая о том, как он прожил день. Что делал. Без нее. Я не могу читать эти записи. Монологи отца, который разговаривает с мертвой дочерью как с живой, разрывают мое сердце на части.
– Откуда эта книга? Кто ее принес?! Антонина?
Ответа нет.
Откинувшись на спинку дивана, слышу привычный оркестр, заглушающий мои мысли: трубы, барабаны, валторна, контрабас, скрипка…
Где-то я читал, что люди как скрипки: когда рвется последняя струна, они становятся… деревом. Что делать? Как не допустить этого? Вдруг понимаю, что в душераздирающем похоронном оркестре моего сердца я не слышу гитары. Странно, что она не звучит. Бережет мою душу, верная подруга?
Какой? Это чьи? Это мои строки? Когда же я их писал? Жизнь назад?
Если бы, сочиняя эту песню, я знал о том, как земля и небо могут соединиться в осиротелой душе и сделать ее деревянной… Смог бы вот так, беззаботно и легко, написать о красавице гитаре? Наверное, нет.
Нет! Я не буду ждать того момента, когда разорвется последняя струна моего сердца. Я буду крепко связывать каждую. Я, гитарист, умею это делать виртуозно. Я не хочу стать деревом. Мне нельзя.
Надо что-то предпринять, что-то придумать. Немедленно. Но что?
Кажется, я нашел выход. Конец жизни – это еще не конец отношений. Я буду писать тебе, Юля, и в своих письмах расскажу не только о том, что переживаю сейчас, когда мы все оплакиваем тебя, но и о том, что было в прошлом: как я познакомился с твоей мамой, как ты родилась, как делала свои первые шаги. В доме, на сцене, в школе, в любви… Я попытаюсь напомнить тебе о том, что ты хорошо знаешь, и рассказать обо всем, чего не успел рассказать при жизни. Твоей и моей.
Зачем? Писать? Странный вопрос! Чтобы вернуть тебя… В реальный мир. И себя… В реальный. Чтобы прожить еще раз вместе такую короткую и такую длинную жизнь. Чтобы не рвались струны. И не деревенело сердце.
Я буду делиться с тобой тем, чем живу сейчас, чем живет твоя дочка Вера, твоя мама. Родные. Друзья…
Разговаривать с мертвой как с живой – это просто или сложно? Пока не знаю. Но я смогу. Смог же это он, безутешный отец, разговаривающий со своей дочерью в книге, что лежит недочитанной на моем диване. У меня хватит сил. Должно хватить. Лишь бы ты меня услышала и поняла, что это нужно и МНЕ, и ТЕБЕ, и ТЕМ, кто любит тебя и хочет помнить.
Беседа – всего лишь иллюзия.
Юля,
ты в больнице на Октябрьском Поле, в глубоком сне, но мы все молимся за тебя и надеемся на твое выздоровление. Кажется, весь мир молится за тебя. Мы с Таей не выходим из клиники, и врачи обнадеживают нас.
– Выдержала первую волну заражения – значит, будет жить, – успокаивают они.
Я стою около тебя и глажу твое лицо.
– Юля, ты ведь видишь и слышишь меня, правда? – спрашиваю я тебя. – Ты – боец. Ты победишь свою болезнь. Все будет хорошо. У нас впереди еще столько…
И вдруг я вижу, как из глаз твоих катится слеза.
Почему ты плакала? Ты знала? Знала, что уйдешь от нас?
