Его записная книжка быстро заполнялась. Среднеазиатская записная книжка Фучика — это альбом ярких, запоминающихся женских портретов, так как судьба женщин здесь еще более удивительна, чем судьба мужчин. Лицо женщины выглянуло из темниц чадры и паранджи, появилось в трамваях, на фабриках, на заводах, в учреждениях. На примере многих женщин Фучик показал, какая историческая перемена произошла в положении женщины. Очень разные и очень типичные судьбы у этих женщин, и каждая из них нарисована по-своему. Нуринису Гулямову, едущую на осле рядом с идущим мужем, никак нельзя спутать с Таджихон Шадиевой, комсомолкой, первой парашютисткой в республике, или с врачом Самаркандской больницы Розинхон Мирзагатовой.
В конце декабря 1935 года после трехмесячного пребывания в Средней Азии Фучик вернулся в Москву. О своих литературных планах он писал Густе:
«Если я напишу зимой книжку и если Борецкий еще продолжает существовать в роли относительно приличного издателя, ему бы надо подготовиться к тому, чтобы уже в весеннем сезоне (в марте или апреле) издать ее. И пусть не боится. Он будет получать рукопись не по кускам: книжка полурепортажного, полубеллетристического характера — о Средней Азии — пойдет у меня быстро…» Чувствовалось по этому письму, что Фучик был полон оптимизма в отношении своего замысла написать книгу. Зимой было много работы, а в мае 1936 года ему надо было возвращаться на родину, той же дорогой — через нацистскую Германию — с чужим паспортом, как и два года назад. Значит, нельзя взять с собой никаких письменных материалов: ни записных книжек, ни рукописей. Все это должен был оставить в Москве. По свидетельству Радволиной, он оставил ей рукопись романа об интергельповцах, которая во время войны затерялась.
Написанные во время пребывания в СССР более ста репортажей, комментариев вошли после войны в сборник «В стране любимой».
В очерке «До свидания, СССР» он описал свои последние часы пребывания в Москве. Словно чувствуя, что видит все это в последний раз, он попрощался с Московским метро, постоял в долгом раздумье на Красной площади. И уже перед самым поездом завернул на Арбат и Садовое кольцо. «На моих глазах вырастало то, за что мы еще только боремся, то, о чем еще только мечтаем. На глазах у меня возникало бесклассовое, социалистическое общество, социализм из плоти и крови, действительность, которую можно видеть, ощущать, дышать ею…»
Он вернулся домой в конце мая 1936 года и снова увидел капиталистическую Чехословакию, потрясаемую экономическим кризисом и опасностью фашизма. Выступать на собраниях и митингах, как после первого возвращения, нельзя: слишком длинный хвост различных «прегрешений» тянется за ним из полиции как за лицом, виновным в «действиях особо недопустимых и направленных против безопасности родины»: «неотбытый срок тюремного заключения», «недействительный адрес прописки». Вскоре к этим прегрешениям добавилось еще одно: «дезертир». Судебно-полицейская машина работала безостановочно, направляя по старым адресам местожительства Фучика различные повестки, вызовы, уведомления, на которые Юлиус перестал обращать внимание. О содержании некоторых из них он просто ничего не знал. Так, в августе 1936 года ему была направлена повестка военного комиссариата с вызовом на кратковременные военные сборы. Из-за неявки на них он и был объявлен «дезертиром». Теперь полицейский комиссариат пражского района Карлина, где скорее всего мог объявиться Фучик, получил сверху указание «не привлекая внимания» выяснить у коммунистов в Доме партии, не появляется ли среди них Юлиус Фучик, и «в случае, если он будет застигнут, арестовать как дезертира или узнать адрес». Шпики тщетно караулили и разыскивали Фучика, и полиция ответила, что «вышеуказанный Фучик в названном доме не появляется и на протяжении длительного времени не был замечен. Местожительство неизвестно».
Рассчитывать, что с внешностью, слегка измененной темной бородкой и усиками, не узнают на улице, трудно. Правда, некоторые знакомые прошли на улице мимо, не повернув головы, но несколько дней назад он едва повстречал Незвала, как тот сразу воскликнул:
— Юла, откуда ты взялся?
Незвал полагал, что Фучик все еще находится в Москве. Фучик сделал вид, будто ничего не понимает, но не выдержал и рассмеялся:
— Вит, как же это ты меня узнал?
— А кто еще может ходить с Густой? Меня не проведешь!
— Ну, Вит, как я погляжу, у тебя не только талант поэта.
— Спасибо за комплимент. Но какой из меня Шерлок Холмс, если ты считаешь, что полиции вообще не должно быть?
— Нет, полиция должна быть, но только для того, чтобы охранять народ и ловить преступников, — серьезно и с грустью возразил Фучик.
