‒ А я о нём и не помнила. Это мой первый опыт. Насколько удачный, судить не мне. Я туда не загляну, ‒ Юлька, постанывая, перевернулась на спину и посмотрела на Лёшу. ‒ Я тебя знаю. Ты меня два раза из трубы вытаскивал.
‒ Не-а. Не можешь ты меня знать, дитё. Не знаю, о какой трубе ты говоришь, но когда я приехал на мост, ты в глубокой отключке была, а в морге я тебе наркоз поставил. Меня Лёша зовут.
‒ Я же говорю, что знаю тебя. Ты ещё ругаешься здорово. Грузчики отдыхают. Я когда первый раз в трубу залетела…
‒ В какую трубу? ‒ Юра цыкнул на Лёшу и осторожно присел на край кровати.
‒ Белую. Я про это раньше читала. Думала сказки. Оказывается, когда умираешь, то попадаешь сначала в трубу, а уж потом видишь родных умерших, даже бога иногда… А может и не бога. А может и не видишь, а просто чувствуешь. Но я во внутрь трубы войти не смогла, поскольку ты два раза запускал моё сердце.
‒ Глупости всё это, ‒ Лёша вставил в уши оливы фонендоскопа, отвернул одеяло и принялся прослушивать Юлькины лёгкие. ‒ Дышать не тяжело?
‒ Нет. Почему же это глупости, ‒ возмутилась Юлька. ‒ Я точно видела, как ты делал мне массаж сердца. А Юра стоял сзади и грыз ногти. Кстати, в трубе было много солдат. Они просили передать, что помнят вас, а белобрысый попросил прощения у тебя за потерянную из-за него ногу. Сказал, что ты зря его тащил на себе к вертушке. Когда прилетела мина и тебе оторвало ногу, он был уже мёртв.
Юра непроизвольно скрипнул зубами и, посмотрев на Тамару, закрывшую лицо ладонями, пробормотал: ‒ Санька… Мы его тогда в вертушку вместе с Лёшкой втащили. Лёшка от шока в отключке, а этот смотрит своими голубыми глазами в потолок борта и улыбается застывшей улыбкой. И дырка под ухом от осколка… Он когда в аул к афганской детворе ходил, его даже снайперы не трогали. Уважали за безбашенность и любовь к малышам. Тоже детдомовский был. Шальной и добрый.
‒ Спасибо, малыш… ‒ Лёша вынул из ушей оливы, заботливо укрыл Юльку одеялом и поднял голову. По его щекам текли слёзы. ‒ Мы их всех тоже помним, правда, брат? ‒ Лёша повернул голову к Юре и потрепал его по волосам. ‒ Странно, но сегодня, как ни крути, а получается, что лучший день в моей жизни. Я получил знание. А это дорогого стоит. Прости Тома, это совсем другое.
В наступившей тишине, этажом выше забилась в истерике стиральная машина, а через несколько секунд в прихожей почему-то вырубился автомат на счётчике и люстра погасла.
‒ Как интересно, ‒ проронил Юра и взял Юльку за руку. Это вроде как от ребят привет. Не хочешь нам рассказать, в каком месте это произошло? Ты же запомнила хоть что-то?
‒ В Самосёловке. Это совершенно точно. Мы туда иногда купаться летом ездим, ‒ Юлька повернула распухшее лицо к мужчинам и скривилась от боли. ‒ Дом не помню снаружи. То есть, с улицы. Эти уроды практически сидели на мне, пока везли. Но во дворе у них на цепи огромный волкодав. Кличка Рэмбо. Они его потом отвязали, на случай, если мне придёт в голову идея сбежать. А ещё их недавно грузины пытались ограбить.
‒ Нормально, ‒ Лёша вытер лицо рукавом и смотал фонендоскоп. ‒ Этого вполне достаточно. Волкодав, ограбление. Сколько их было?
‒ Трое. Один, тот что за рулём был, погонялово Костыль, не сильно борзый. Был не в восторге от идеи со мной. Но его быстро заткнули. Я так думаю, что он вообще не принимал участия в… ‒ Юлька запнулась и быстро заморгала ресницами.
‒ Ладно, всё. Успокойся, малявка. Ты жива и это уже хорошо. Слететь зимой с моста в студёную воду и выжить ‒ вообще чудо. Да ещё и с такими травмами, ‒ Юра поднялся с кровати, пошёл в прихожую и включил автомат. ‒ Будешь пока у меня. Пока не срастёшься, а там поглядим. Они знают, что ты интернатовская?
‒ Нет, конечно.
‒ В милицию точно не заявляем?
‒ Точнее не бывает, ‒ Юлька осторожно залезла пальцем в рот и быстро его обследовала. ‒ Двух зубов спереди нет. И резец шатается. Это тот, самый крутой из них кованым ботинком заехал. Не успела увернуться. Года два назад, может слышали, недалеко от того места, где я полоскалась, девчонку нашли. Все кишки наружу. Наша была. Интернатовская. Лизка Коробко. Черти дёрнули заявление после изнасилования написать. И что? Через неделю нашли в Ревуче. Говорят, купалась и напоролась на арматурину возле моста. Приходила милиция, что-то там писали, кого-то опрашивали. И всё. Лизка умерла и концы в воду. Я в эти игры не играю.
‒ А не надо играть в эти игры. Три гири на ноги я найду. Постоят в фарватере до весны, а весной обглоданные скелеты уже никому не интересны будут. Если найдут, конечно.
