Удобно расположившись, он приступал к грандиозной трапезе, а, закончив, вставал, перекрещивался и с довольным голосом констатировал: «Много ли надо человеку?». Затем, имевший обыкновение вздремнуть после сытного обеда Крылов, прислонял голову к стене и засыпал.
Этот ритуал повторялся изо дня в день, из года в год и за это время на стене Английского клуба появилось потёртое пятно, на фоне которого после смерти писателя планировали установить его бюст, но по каким-то причинам не поставили.
Самое большое разочарование в жизни, по словам самого Крылова, он испытал от празднования своего 70‑летнего юбилея. Из-за того, что ему постоянно приходилось выслушивать поздравления, кланяться и принимать подарки от многочисленных гостей, он так и не смог полноценно поесть и оценить качество гастрономии.
Раздосадованный этим фактом он целых три года не мог забыть горестного события, сетуя на распорядителей торжества, которые, по его мнению, заметив, что он мало поел, должны были догадаться прислать ему не откушенные блюда на дом.
Не удивительно ли, что ходили слухи, что и умер Иван Андреевич от обжорства, от заворота кишок? Но это неправда: скончался великий баснописец от «банального» воспаления легких.
Ежедневно с утра на лестнице, ведущей к квартире В. А. Жуковского, толпились нищие, бедные и просители всякого рода и звания. Он не умел никому отказывать, баловал своих просителей, не раз был обманут, но его щедрость и сердоболие никогда не истощались. Сумма раздаваемых пособий доходила в иной год до 18.000 ассигн. и составляла более половины его доходов. Он говорил:
– Я во дворце всем надоел своими просьбами, – и это понимаю, потому что и без меня много раздают великие князья, великие княгини и, в особенности, императрица. (Одного князя Александра Николаевича Голицына я не боюсь просить: этот даже радуется, когда придешь его просить; зато я в Царском Селе и таскаюсь к нему каждое утро.
Однажды Александр Сергеевич ушел в гости на целый день. Грибов, по уходе его, запер квартиру на ключ и сам тоже куда-то отправился. Часу во втором ночи Грибоедов воротился домой, звонит, стучит, но ответа нет. Помучившись напрасно с четверть часа, он отправился ночевать своему приятелю, жившему недалеко от него
На другой день Грибоедов приходит домой. Грибов встречает его, как ни в чем не бывало.
– Сашка! Куда ты вчера уходил? – спрашивает Александр Сергеевич.
– В гости ходил, – отвечает Сашка.
– Но я во втором часу воротился, и тебя здесь и было.
– А почем же я знал, что вы так рано вернетесь? – возражает он обидчивым тоном.
– А ты в котором часу пришел домой?
– Ровно в три часа.
– Да, – сказал Грибоедов, – ты прав, ты точно, таком случае, не мог мне отворить дверей.
Несколько дней спустя Грибоедов сидел вечером своем кабинете и что-то писал. Александр пришел к нему спрашивает его:
– А что, Александр Сергеевич, вы не уйдете сегодня со двора?
– А тебе зачем?
– Да мне бы нужно сходить часа на два или на три в гости.
– Да ступай, я останусь дома.
Грибов расфрантился, надел новый фрак и отправился. Грибоедов оделся, запер квартиру, взял ключ с собою и опять отправился ночевать. Время было летнее; Грибов воротился часу в первом; звонит, стучит, двери не отворяются. Уйти ночевать куда-нибудь нельзя, неравно барин воротится ночью. Нечего было делать, ложится он на полу около самых дверей и засыпает богатырским сном. Рано поутру Грибоедов воротился домой и видит, что его тезка, как верный пес, растянулся у дверей своего господина. Он разбудил его и, потирая руки, самодовольно говорит ему:
– А? Что?.. франт, собака, каково я тебя прошколил?.. Славно отомстил тебе! Вот, если б у меня не было поблизости знакомого, и мне бы пришлось на прошлой неделе так же ночевать по твоей милости.
– Куда как остроумно придумали!.. Есть чем хвастать, – сказал, потягиваясь, встрепанный Грибов.
В бытность Грибоедова в Москве, в 1824 году, он сидел как-то в театре с композитором Алябьевым, и оба они очень громко аплодировали и вызывали актеров. В партере и райке зрители вторили им усердно, а некоторые стали шикать, и из всего этого вышел ужасный шум. Более всех обратили на себя внимание Грибоедов и Алябьев, сидевшие на виду, а потому полиция сочла их виновниками происшествия.
Когда в антракте они вышли в коридор, к ним подошел полицеймейстер Ровинский в сопровождении квартального, и тут произошел между Ровинским и Грибоедовым следующий разговор:
– Как ваша фамилия? – спросил Ровинский у Грибоедова.
– Я – Грибоедов.
– Кузмин! Запиши, – сказал Ровинский, обращаясь к квартальному.
– Ну а как ваша фамилия? – в свою очередь спросил Грибоедов.
– Что это за вопрос?
– Я хочу знать: кто вы такой?
– Я полицеймейстер Ровинский.
– Алябьев, запиши! – сказал Грибоедов, обращаясь к Алябьеву.
