А. С. Грибоедов садится за фортепиано, у которого одна ножка была без колеса, и для поддержки под нее обыкновенно подкладывался какой-то брусок. На этот раз бруска не оказалось, и фортепиано шаталось во все стороны… Грибоедов зовет своего слугу Грибова и говорит ему:
– Ты, верно, опять играл без меня на фортепиано?
– Играл немножко, – отвечал тот фамильярно.
– Ну, так и есть! А куда девался брусок?
– Не знаю.
– А что ты играл?
– Барыню…
– Ну-ка, сыграй!
Слуга, без церемонии, садится за фортепиано и одним пальцем наигрывает известную песню:
Грибоедов прослушал его с полминуты, покачал головою и сказал ему:
– Ах, ты, дрянь этакая! И понятия не имеешь надо играть, а портишь мне фортепиано! Пош-ш-шел! Играй лучше в свайку или бабки!
Грибоедов был отличный пианист и большой знаток музыки: Моцарт, Бетховен, Гайдн и Вебер были его любимые композиторы.
Однажды Каратыгин сказал ему:
– Ах, Александр Сергеевич, сколько Бог дал вам талантов: вы поэт, музыкант; были лихой кавалерист и, наконец, отличный лингвист!
Он улыбнулся, взглянул на Каратыгина умными своими глазами из-под очков и отвечал ему:
– Поверь мне, Петруша, у кого много талантов, у того нет ни одного настоящего.
Однажды у графа Николая Николаевича Головина спросили, знает ли он князя Петра Андреевича Вяземского.
– Знаю! – ответил Головин. – Он одевается странно.
Когда об этом ответе узнал Вяземский, он искренне негодовал:
– Поди, гонись за славой! Будь питомцем Карамзина, другом Жуковского, пиши стихи! А тебя будут знать в обществе по какому-нибудь пестрому жилету или широким панталонам!
Воспитанникам Лицея было задано написать в классе сочинение: восход солнца (любимая тема многих учителей словесности, преимущественно прежнего времени). Все ученики уже кончили сочинение и подали учителю; дело стало за одним, который, будучи, вероятно, рассеян и не в расположении в эту минуту писать; о таком возвышенном предмете, только вывел на листе бумаги следующую строчку:
Се от Запада грядет царь природы…
– Что же ты не кончаешь? – сказал автору этих; слов Пушкин, который прочитал написанное.
– Да ничего на ум нейдет, помоги, пожалуйста, – все уже подали, за мной остановка!
– Изволь! – И Пушкин так окончил начатое сочинение:
Тотчас по окончании последней буквы сочинение было отдано учителю, потому что товарищ Пушкина, веря ему, не трудился даже прочитать написанного. Можно себе представить, каков был хохот при чтении сочинения двух лицеистов.
Лицейский анекдот. Однажды император Александр ходя по классам, спросил: «Кто здесь первый?» – «Здесь нет, Ваше императорское Величество, первых, все вторые», – отвечал Пушкин.
Н.И. Тургенев, быв у Н.М. Карамзина и говоря о свободе, сказал: «Мы на первой станции к ней». – «Да, – подхватил молодой Пушкин, – в Черной Грязи».
Однажды в Царском Селе Захаржевского медвежонок сорвался с цепи от столба, на котором устроена была его будка, и побежал в сад, где мог встретиться глаз на глаз, в темной аллее, с императором, если бы на этот раз не встрепенулся его маленький шарло и не предостерег его от этой опасной встречи. Медвежонок, разумеется, тотчас был истреблен, а Пушкин при этом случае, не обинуясь, говорил: «Нашелся один добрый человек, да и тот медведь».
На одном вечере Пушкин, еще в молодых летах, был пьян и вел разговор с одной дамою. Надобно прибавить, что эта дама была рябая. Чем-то недовольная поэтом, она сказала:
– У вас, Александр Сергеевич, в глазах двоит?
– Нет, сударыня, – отвечал он, – рябит!
За обедом чиновник заглушал своим говором всех, и все его слушали, хотя почти слушать его было нечего, и наконец договорился до того, что начал доказывать необходимость употребления вина, как самого лучшего средства от многих болезней.
– Особенно от горячки, – заметил Пушкин.
– Да, таки и от горячки, – возразил чиновник с важностью, – вот-с извольте-ка слушать: у меня был приятель… так вот он просто нашим винцом себя от чумы вылечил, как схватил две осьмухи, так как рукой сняло.
При этом чиновник зорко взглянул на Пушкина, как бы спрашивая: ну, что вы на это скажете? У Пушкина глаза сверкнули; удерживая смех и краснея, отвечал он:
– Быть может, но только позвольте усомниться.
– Да чего тут позволять? – возразил грубо чиновник, – что я говорю, так-так, а вот вам, почтеннейший, не след бы спорить со мною, оно как-то не приходится.
– Да почему же? – спросил Пушкин с достоинством.
– Да потому же, что между нами есть разница.
– Что же это доказывает?
– Да то, сударь, что вы еще молокосос.
– А, понимаю, – смеясь, заметил Пушкин. – Точно, есть разница: я молокосос, как вы говорите, а вы виносос, как я говорю.
При этом все расхохотались, противник не обиделся, а ошалел.
Князь (хозяин за ужином): А как вам кажется это вино?
