А теперь и кинжал Глины, и вид этого парня, еще более нахальный, вселяли в нас необоримый ужас. Сама кличка «Глина» стала синонимом храбрости. И уже возникали легенды о его необычайной силе, и уже нашлись такие, которые утверждали, что он «двухжильный», что сила у него скрыта в длинных черных волосах, стриженных в скобку, что сам сатана с ним знается. На улице бабы пугали детей им, как Малютой Скуратовым, говоря:
— Эх ты, озорник, отчаянная голова, видно, Глиной хочешь быть.
Теперь он один немало раз угонял нашу ватагу с поля битвы. Пробежит за нами всей улицей, сам пройдет на околицу и насмехается при девках:
— Гнал ваших парней, как баранов… Бежать за ними устал. Ой, как ноги у них здорово работают, должно быть, гоняют часто.
Вася, Вася, зачем ты обрек нас на посмешище, на поругание, неужели в тебе потухла парнячья честь, неужели подмочен твой душевный порох? Думали, что Васю увлекла зазноба и держит у своего подола, но никто эту зазнобу в глаза не видел. И вот, отчаявшись в Васином возвращении (его, впрочем, и в глаза называли уже не «Вася», а «Долгий Черт» и «Васька-предатель»), парни решили ему доказать, что «и без него обойдутся». Женихи от нас — молодых — скрывали, как они «Глину проучат и без Долгого Черта обойдутся», и нам очень хотелось об этом узнать, а когда узнали — ахнули от ужаса.
Утром, после темной осенней ночи, наши бабы, шедшие на колодец, нашли в проулке, недалеко от девичьих посиденок, много разбросанных костей и кусков свежеизрубленного мяса. Они смели все это метлами в кучу и накрыли рогожей. В тот же день было установлено, что под рогожей покоился прах Глины. Помню, приехали к нам следственные власти и долго бились, как найти преступников и с чего начинать розыски. Они были твердо убеждены, что Глина изрублен парнями, но кем именно? Руки, ноги никто там не оставил. Ночь была темная, рубаки, может быть, друг друга и в лицо не видали. Времена были не те, чтобы уголовными делами заниматься. Недолго думая, власти забрали всех наших парней старшего возраста, человек сорок, и посадили в острог. Там у них вынудили признание, что «все рубили понемножку, а кто первый начал и какую часть тела рубил, того по темноте установить невозможно». Через несколько месяцев, именно в самую Октябрьскую революцию, их выпустили. Только потом, спустя лет десять, те парни, ставшие уже отцами семейств, признавались, как они, в сущности робкие и неспособные на душегубство (некоторые из них куриц боялись резать), Глину «как решето издырили», исключительно по злобе на него и в силу «товарищеской спайки». Дело протекало так: Глина, обнаглевший до предела, однажды с приятелями пришел к нашим девушкам на посиденки, выгнал оттуда всех парней и стал похваляться (он был во хмелю), что-де, «один пройдет селом, песню озорную споет, никого не побоится и опять назад вернется цел и невредим, потому что все парни-тихоовражники на печь убегут со страху». Наши парни это подслушали, и когда Глина вышел на проулок и запел хриплым, но дерзким голосом песню:
они, поджидавшие Глину за плетнем, за углами домов, набросились на удальца все сразу и начали поражать его кто чем: кто железной лопатой, кто топором, кто хлебным ножом, кто гирей… Глина песню не успел допеть…
После этого случая сарадонские парни пригрозили:
— За одну эту голову пятью головами поплатитесь.
И вот события принимали все более грозное развитие. Наши парни теперь боялись ездить на базар, опасались купаться в реке и ходить в лес за грибами. В праздник выйдем на луг и смотрим, как полчища двигаются в горы и останавливаются в ольшанике на другом берегу Печеси. Так и стоим целый день. Жара, купаться хочется, а раздеваться та и другая сторона боится — в воде побьют камнями. И сама вражда утратила форму открытых схваток, где ратоборствовали сила и храбрость. Теперь уже не сходились на мосту, а норовили причинить вред врагу коварной «партизанщиной». Пойдет сарадонский парень один на мельницу рожь молотить, его наши поймают и наставят ему «фонарей» под глазами. После этого на базаре из-за угла уже нашего парня хватят гирей. Мелкая злоба и трусливые увертки стали теперь руководить нашими поступками. Особенно это сказывалось на «междусельской гулянке» на Девичьей Канаве. Так называлась опушка бора подле реки — живописнейшие место, какое я знавал в детстве. Туда сходилась молодежь по праздникам не меньше, как с десяти ближних солений. И вот, бывало, сарадонские гурьбой стоят на одном конце Канавы, а наши — на другом. А если кто из смельчаков пройти с девушками рискнет, так в него или старым грибом бросят и костюм выпачкают, или загонят его в болото и заставят барахтаться в тине, а потом хохочут целый день. В такой как раз момент опять выплыл на поверхность событий давно заклейменный всеми и забытый Вася и вдруг заявил о себе. Но как заявил! Вот с этого момента и начинается наша дружба. Расскажу обстоятельнее.
