И вдруг девушек поддержали посторонние парни прочих деревень, и хотя угрозы сарадонских буянов остались по-прежнему гневными и солеными, но тон и поведение уже изобличали людей, врасплох захваченных новым течением чувств и настроений… Меня эта сцена, помню, настолько захватила, что я дрожал от волнения, готовый предоставить свою спину в распоряжение Васи. Я успел сразу его полюбить, можно сказать, за один этот момент. И как это часто бывает с людьми, прикрывающими позой хорошие качества души, за которые стыдятся, боясь показаться смешным, я почувствовал вдруг, что иначе никогда о драке и не думал, как именно так, как Вася теперь думал о ней.
— Он полагает, что если притворился беззащитным, так его и не тронут, — вдруг бросил кто-то, жаждавший драки и пытающийся подогреть остывающее чувство толпы. — Нет, брат, твоя трусость не поможет, не спасет.
— Я вовсе не потому не хочу драться, что струсил, — твердо произнес Вася, — я вас нисколько не боюсь, хотя бы еще столько забияк подошли да еще с таким количеством дубинок. Нет! Мне драться просто неохота, противно…
— Верно, верно, Вася, — поддержали девушки. — Теперь драки не в моде. Они старому прижиму на руку.
— Понимаете — противно, — повторил Вася и только тут поднялся с травы и стал лицом к лицу с парнем-задирой. — Ну, как я подойду к тебе и ни с того, ни с сего — бац по голове!.. Почему? За что? Я тебя первый раз в жизни вижу. Или, например, другого? Я не нахожу в этом удовольствия… Вот беда…
— А было время, находил удовольствие?
— Ну, милый мой, было время, я без порток бегал… А сейчас же этого не делаю, сейчас подрос, и это неудобно… Всякий же человек не вечно остается стоеросовой дубиной. Желающим драться, по-моему, надо выбирать другое место. Пожалуйста, как это было раньше, собирайтесь на мосту и лупите друг друга, черт с вами. Но ведь здесь гулянье… вы другим мешаете… Приятно ли будет, если к вам в избу придут буяны и станут браниться и стекла бить? А ведь Девичья Канава — общественное место, и хозяева здесь все.
— Нашелся такой разумный человек, может, и другие одумаются, — сказали девушки. — В воскресенье только и ждешь резни, ни одно гулянье не обходится без скандала.
Парень-буян уже отступил от Васи, люди разбились на компании, и везде стоял спор про то, как же в конце концов избавиться на гулянке от драк, мешающих общему веселью. А потом все разбрелись по своим местам, опять заиграла тальянка, опять зазвенели частушки, и Вася остался на том же самом месте. Он был необычным сегодня победителем.
Все это, помню, потрясло меня. Я услышал новые речи, за которыми мне чудились скрытые ото всех умственные страсти, смутно волновавшие меня.
Я сидел в роще и следил, когда пойдет Вася с гулянки на дедову пасеку. И вот я заявился к нему в дощатый шалаш с соломенной крышей. Кроме рам к ульям да столярного инструмента, развешанного по стенам, да кучи каких-то книг в углу, да верстака, за которым сидел Вася и при лампадке читал, ничего в шалаше больше не было. Я выразил свою признательность, как умел. Я передал уверения всех в том, насколько он прав.
— Прав, прав, — сказал он недовольным тоном. — Ведь ты секретарь комбеда, а туда же: горланишь песни, от которых лошади вздрагивают. Подолы девкам рвешь. Кичишься ухарством. Какой ухарь-купец нашелся!
Мне было стыдно, и я произнес таким же голосом, как в детстве говорил своей маме, уличенный в озорстве.
— Я больше не буду.
Вероятно, это и рассмешило его. Он поднял из угла пухлую, очень растрепанную книжку и бросил ее на верстак.
— На-ко, прочитай да скажи, что она, эта история, могла бы значить…
С этого и началась наша горячая дружба. Я прочитал ту книжку одним духом. Это была какая-то бытовая повесть. «Не бред, а быль» — так называлась она, автора я не помню. В ней рассказывались совершенно жуткие истории про деревенских парней, загубивших жизнь через резню на гулянках. Ощущение было такое, точно писано про нашу деревню. Скажу, что редко какая книга потом, из самых даже прославленных, имела на меня такое ощутимое воздействие. Удивительное дело, чаще и после того мне доводилось узнавать и слышать от других, как случайная незатейливая книга, попадая в тон настроению людей, изменяла их судьбу.
