В праздник Преображения, когда старики разговляются яблоками, я шел на Девичью Канаву, нарядившись с таким расчетом, чтобы всякий мог подумать и сказать: «Он уже женишится…» Я шел в желтой, как купава, косоворотке со старшего брата. Она была мне длинна, широка, при быстрой ходьбе вздувалась пузырем за спиной, — я это знал, на людях ходил тише и все время за подол одергивался. Рубаха моя была подпоясана модным для того времени цветным поясом с кисточками, вымененными матерью за десяток яиц у оранской монашки. Монашки эти были старательные мастерицы, и никакие времена не могли стереть на поясе вышитых пунцовой пряжей славянских слов: «Храни тебя господь отныне и вовеки…»
Я шел березовой рощей осенним ясным и теплым днем, одним из тех дней, которые удаются на славу и исторгают восклицание у мужиков, греющихся на завалинке: «Золотая погодушка!» Робкий ветер чуть-чуть ворошил верхушки берез, и стояло в лесу то неясное бормотанье, которое и сейчас, ежели я его вспоминаю, как давняя, но близкая песня хватает меня за сердце. Посильнее дрожали беспокойные листья тонкоствольных осин. Я шел по траве, редкой и тонкой, местами залитой потоками яркого света, золотые опавшие листья кое-где путались в ней. Где березы были чаще и выше, трава там редела, а потом и вовсе пропадала, уступая свое место влажному настилу из прошлогодних прелых листьев. Тут обильно водились нежные сыроежки, бледно-сиреневого цвета, которых набирал я каждое лето целую кадку для соления, и особенно много росло груздей с бархатистой бахромой по краям и белизны совершенно удивительной. Но для груздей надо было знать «местечки», а находил их не каждый. Я любил этот участок рощи: он заключал в себе что-то волшебное. Идешь им, стволы длинные и без сучьев, белые, как молодой снег, но без блеску, идешь — точно среди гигантского частокола, о котором знаешь по маминой сказке, и только наверху, высоко, сплошной покров из зеленых крон, заслоняющий солнце… идешь в тесном месте, а просторно… Чудеса! И зелень здесь до глубокой осени бывает яркая, молодая, деревья начинают золотиться с опушки, а внутри рощи только кое-где развеваются листочки по вязкому и сырому грунту, но выйдешь на полянку, на которой деревьям просторней, да встретишь молодую березку, всю красную, вспыхивающую на солнце, когда лучи его пробиваются сквозь сетку мелких веток, — так потом, ежели увидишь такую березку во сне — не успокоишься целый день. Ах, как проходят времена! Точно сейчас вижу себя в окружении этого леса, которым шел я тогда на Девичью Канаву. Сквозь редкоствольный край рощи я наблюдал гуляющих парней на опушке, — они лениво обнимали на ходу своих возлюбленных, некоторые торопились и шли напрямки по желтому жнивью, на котором мужики, ездившие на мельницы, успели проторить дорогу. Над зеленой шапкой леса летел и каркал ворон. А в долу, за сосновым бором, разливались медные всхлипы тальянок, и девичьи голоса сплетались с ними и вспыхивали задорным огнем молодости.
По краю рощи бежал мальчишка и кричал парням, идущим ему навстречу:
— Скорее, скорее, сарадонские собираются Васю Долгого побить!
Он запыхался от бега настолько, что наконец только и смог, упав животом на траву, манить их рукой. Парни и девушки тотчас же побежали под гору, а я пустился вслед за ними.
