Теперь я стал ходить к Васе чаще и прочитал в комбеде по ночам (мать не позволяла этого делать дома: керосину не было, освещались лампадным маслом), прочитал добрую половину его книг. Там было много всего. Были журналы «Русская старина» (в ней я узнал про крепостное право) и «Отечественные записки», которых я не коснулся; Сабашниковские издания Фукидида, Лукиана, Эврипида и Софокла (мы их отдали на курево); несколько томов энциклопедии Брокгауза и Эфрона (их ценили за переплет); «Похождения Рокамболя», зачитанные потом до дыр, до пятен; двадцать томов Сергея Максимова, которые я прочитал подряд с большим удовольствием; учебники гимназий — их Вася отдал в школу; французско-русские словари Макарова (тоже искурены); «Божественная комедия», «Потерянный рай» и «Возвращенный рай» и «Освобожденный Ерусалим» (картинки были вырваны и отданы бабам, на них потом молились, за недостатком икон, а текст уничтожен нами как явно «поповские бредни»); несколько томов биографического словаря Половцова (судьбу их не прослеживал); «Словарь волжских судовых терминов» С. Неуструева, который у меня жив до сих пор (изумительный словарь, он сохранился случайно, им мать покрывала горшки, а отец не искурил его, ибо желтая, толстая бумага не пришлась ему по вкусу); «Графология, или наука определения характера и духовных свойств по почерку человека» (автора не помню, у нас эту книгу «зачитал» один парень, который вздумал сделаться хиромантом); «Как узнавать характер человека? Определение характера по чертам лица (физиогномика), по рукам (хирософия), по почерку (графология) и по внешнему виду головы (френология). С 50-ю рисунками и 45-ю образцами почерков» (храню у себя, как священный памятник нашей дружбы); «Хирософия по новейшим иностранным источникам» (тоже храню); сочинение Ренана; Луначарского «Религия и социализм»; Мережковского «Христос и Антихрист»; Руссо «Исповедь»; «Воскресенье» Толстого; Джека Лондона «До Адама» (обменяли старосте церковному на бутылку лампадного масла); «Опавшие листья» Розанова и «Сад пыток» Мирбо (отдали бесплатно страстному любителю садоводства, соседу моему Василию Березе).
Все это лежало тогда в груде на самой земле, книги имели штемпеля разных гимназий. Насколько я догадываюсь теперь, были на книгах экслибрисы, но все это Вася назвал тогда «хламом», а показал мне то, что он выбрал из этого «хлама» — «кое-что и ценное». Это были две брошюрки: «Пауки и мухи» Либкнехта и «Женщина и социализм» Бебеля, потом что-то Степняка-Кравчинского.
— Вот эти книжицы для нас самые подходящие. А из тех, — он указал на книги в углу, — ты бери, сколько хочешь, даже не возвращай. У тебя отец, кажется, курящий?
Конечно, я брал, не возвращая, дарил другим даже. И отцу хватало за глаза. И соседи были довольны. А добрыми корками книг долго покрывала моя мама кринки с молоком.
Все книги эти Вася купил на базаре за десять фунтов меду. Их тогда продавал какой-то мужик на курево, а как они к нему попали, этого уж никто не скажет. Может быть, из города завезла их на наш базар какая-нибудь жена ученого интеллигента, в надежде получить за них пуд картошки, да и уступила их за то, что дали, а может быть, простодушный учитель гимназии сплавил их в расчете, что они теперь никому не понадобятся и только место занимают в помещении, а может быть, попали они сюда из поместной усадьбы, — кто знает, кто скажет? После нам с Васей доводилось часто выменивать картошку на всякие книги, которые привозились на базар, и если бы сохранить их, так в «Лавке писателя» большие бы дали сейчас деньги (все уникумы). Но кто знал им, валяющимся на рогожке продавца вместе с песенниками, которым цена была неизмеримо выше, — кто знал им, я спрашиваю, цену? Впрочем, если бы и знали им цену, все равно не сохранили бы. Как тут сохранишь, когда курильщиков целое село, а отказать духу не хватало. Так и рвали страницу за страницей тома Брокгауза и Эфрона. «Сеня, я вырву листочек на завертку, картинку не трону?» — «Рви, дядя Василий, с картинкой, жалко, что ли, этого добра»… Пуще глазу хранил «Пауки и мухи» и книгу Бебеля; — выучил их наизусть, и разговоры о них скрепляли целый год нашей дружбы… Удивительная судьба читателей, еще больше удивительная судьба книг! Сидишь, бывало, при лампадке в комбедовской канцелярии и летаешь мыслью над миром… За окном метель, на посиденках буянит гармонь — это в избушке через дорогу, — остальные в селе спят, а я читаю, положим, «Графологию, или науку определения характера» и сам себе кажусь человеком, вот-вот могущим вступить в сонм мудрецов. Страшные книги, они научили нас кое-чему, кроме способов ими пользоваться. Утром обычно я беседовал с Васей, с которым уже не расставался. Он сблизил меня с книгами, а я привел его в комбед. Он стал нашим членом сельского актива, и мы немало с ним поработали, борясь с мешочничеством. Расскажу про первую и общую нашу удачу.
