— Неужели? — вырвалось всеобщее восклицание. — Батюшки-светы!
— Конечно. А вы как думали? На всех этих звездах живут люди, и придет время, когда мы изобретем такой большой снаряд, в который сядем, им выстрелят из огромной пушки, и он упадет на звезду. На звезде люди высаживаются — пожалуйте бриться, к таким же людям приехали. И тогда, мы станем таким образом перестреливаться и очень часто друг к другу в гости ходить. Как надоест жить кому-нибудь на одной планете, садится он в снаряд и командует: «Мне здесь не нравится, толкните меня, товарищи, на какую-нибудь звезду Венеру, там, я слышал, климат для моего здоровья подходящий». Ну, его толкают, и живет он себе на Венере, как на своей земле, за мое полное почтение.
Я нарисовал перед слушателями картину мирового комфорта и превратил мир в городскую квартиру с телефонами и радио. Я рассказал все, что слышал от других о ракетах, о воздушных кораблях или что вычитал у Жюль Верна, принимая плод его фантазий за факт и поднимая факт до фантасмагории. Я торжествовал и был убежден, что все покорены моей несокрушимой аргументацией. Потом я предложил кому-нибудь высказаться, ожидая выслушать благодарное признание потрясенного слушателя. Но с задней скамьи поднялся Андрей Чадо, этот вздорный, этот глупый, этот вредный старикашка. Он закряхтел и начал так:
— За добрым делом находишься, худое само навяжется… И я, старик, остался, слушал эти глупые речи (он зевнул и перекрестился). Услыши, господи, молитву мою.
— Прошу агитацию тут не разводить, — сказал я, — на собраниях молитвословия не внедрять в сознание масс. Говори короче, чего тебе надо?
— Брось-ка ты, парень, пустое молоть, — сказал он с укором. — Господня земля у тебя на воздухе висит, когда пушинка и всякая, скажем, пыльца и та вниз клонится, на землю падает, а тут — на тебе: земля, экая махина, на воздухе…
— А луна? — вскричал я. — Луна? Разве не видишь, она ни к чему не прикреплена, а висит в пространстве и ничего, хорошо себя чувствует.
Он усмехнулся и покрутил головой:
— Луна… чудак! Луну и звезды держит господня рука… Невидимая десница… Об этом и в писании указано.
Мужики пуще насторожились.
— Если бы до неба было так далеко, как ты говорил, тысячи да миллионы верст, то там бы гремело, а здесь не слыхать бы было. Если бы земля была так широка, то солнышко в один день не обошло бы ее кругом.
— Истинная правда, — поддакнули ему сзади, — в Сибирь на машине и то по нескольку дней едут.
— И опять же, — продолжал Андрей Чадо, — как могут над нами люди жить в этакой вышине да в холоде? Ведь ежели бы они над нами жили, так сверху они из одного озорства оплевали бы нас всех. Дурья ты голова! Да и сами свалились бы…
И тут все вдруг захохотали надо мной, даже не дожидаясь моего опровержения. Послышались такие слова:
— Ай да старик, вот это здорово! Видать, мастак.
— У него голова апостольская, он всю библию от доски до доски сзаду наперед прочел.
И даже Яков поглядел на меня с сожалением.
И сказать по правде, я не знал, как ответить зловредному оппоненту. Слезы навернулись на мои глаза, я готов был сквозь землю провалиться от стыда, от досады.
— Может быть, — пролепетал я, — техника на звездах очень высокая, и люди прикреплены там к земле механическим способом.
— Пустое, — закричали все разом и стали подниматься вслед за Андреем Чадо, который, три раза плюнув в мою сторону и прокричав: «Хвастай, хвастай, да сам и хрястай», — вышел первым. — Пустое! Как же они привязанные двигаться будут, спать, есть, ходить на заработки? Удобства не больно великие.
Я пытался что-то сказать, но меня никто уже не слушал. Мужики лавиной текли через двери на улицу. Последним вышел я и шел одиноко, потому что боялся встретиться со свидетелями своего позора.
И долго я стеснялся глядеть в глаза мужикам, а Яков, когда ему представлялись пустыми чьи-либо речи, взял за привычку говорить:
— Это вроде Сенькиных сказок про планетных людей, которые живут вверх ногами, двигаются, привязанные друг к другу, и не ходят до ветру.
И я решил переменить форму культурного воздействия на народ. Ухватился опять за спектакли, как за таран, которым били по укреплениям старого мира.
«Почему не салютовали, когда я въезжал в город?» — спросил король. «На это было четырнадцать причин», — ответил губернатор. «Какие?» — «Во-первых, не было пороха». — «Довольно!» — сказал король.
