— А ты полно, парень, иди! — они подталкивали австрийца к зардевшейся, как маков цвет, подруге. — Иди, не бойся. Справный ее дом, дом — полная чаша. Целый двор скотины. Доволен будешь. Приживешься и своей австриячки не захочешь…
Девки уже ухватили его за руку и боялись отпустить…
— Натерпелась в одиночестве-то, страсть, — зачастили бабы. — Счастье ей, вековушке, привалило…
Под общее ликование Фекла повела парня к дому, в котором остались только старики, — четверо парней были убиты.
Следует сказать, забегая вперед, что он так и прижился у нее и состарился уже в колхозе, этот австриец. Был он на все руки мастер, развел большую семью и положил основание на селе новой фамилии Австриякиных. А в то время он сыграл определенную и положительную роль в истории борьбы наших мужиков с графом Пашковым. Его переход к нашей девке в дом парализовал волю барских охранников — его товарищей. Они перестали мужиков преследовать, а те перестали их бояться. Наутро всем селом, кроме богатых мужиков, вышли пасти стадо в графские угодья. И пасли до вечера. Это было большим торжеством на селе.
Но торжество было преждевременным. Управляющий имением испросил черкесов у губернатора. Черкесы прискакали на конях, окружили стадо и передали Ерему в руки графского Малюты Скуратова. Управляющий, тот самый, который велел держать Васину сестренку под водой полчаса в назидание прочим смельчакам, был очень изобретателен на наказания. Он сам вышел из батраков, поднялся по лестнице усердного угодничества, унизительной лести и каменного жестокосердия к своим же и, как всегда в таких случаях бывает, добравшись до верха вожделенного благополучия лишь к концу жизни, готов был для его сохранения спускать шкуру с каждого, лишь бы приказал хозяин. При этом он пользовался всеми традициями стародавнего барства, унаследованными от застенков крепостнического быта.
Тем же вечером стало известно, что граф пригласил к себе нашего церковного старосту Онисима Крупнова. Про Онисима Крупнова говорили, что у него «денег куры не клюют», что он скупал чесоточных, изнуренных, полудохлых лошадей и продавал их в городе за коровятину. Когда царя свергли, он ходил с красным бантом на груди и повесил над лавочкой портрет Керенского. Портретами Керенского он снабжал всех бесплатно. И вот тут вдруг скрестились пути барина и Крупнова.
В конце XIX века дворянская ветвь Пашковых породила проповедника и основателя христианской секты евангелистов, вошедших в историю под названием «пашковцев». Основатель секты жил в Петербурге. Это был блестящий полковник, фантастически богатый человек, жуир и донжуан Григорий Александрович Пашков. Проведя свою жизнь в кутежах и неописуемом разврате, растратив под конец здоровье, он пришел к тому выводу, что и все пророки древности, и все мудрецы, и все историки, общественные деятели, реформисты и революционеры всех времен и национальностей ошибались в выборе средств для удовлетворения вопиющих нужд простого народа и для приведения его к полному счастью. Вот он это средство отыскал.
Вернувшись из Парижа в свое единственное имение в Нижегородской губернии, он принялся за издание евангелия со своими комментариями. Он нанял книгонош. Книгоноши стали разносить по избам сочинение графа «Путешествие пилигрима в небесную страну». Кроме графской прислуги, никто сочинение не приобрел.
Граф увидел себя как бы в фантастическом царстве чуждых ему и темных сил. В Париже он все понимал и ему были близки лицемерие и лесть высокопоставленных дам и остроумные великосветские хлыщи, и непонятно и страшно стало среди мужиков-кержаков… Этот твердый окающий волжский говор пугал его, а мерзкие выражения: «Ваше барское дело только пить да гулять, да гнуть нас в три погибели» — заставляли его вздрагивать даже тогда, когда он вспоминал их в своей кровати. Слова «свобода», «народ», «представительство» вызывали в нем судороги. Монархическая газета «Новое время», единственная газета, которую он считал порядочной и читал, и та казалась ему недостаточно ортодоксальной. Жизнь прошла, решил он, в сплошных заблуждениях. Он выглядел глубоким стариком, жил без семьи, без жены. Теперь, считал он, в остаток своих дней самой историей обречен на подвиг, чтобы спасать родину. Спасать от чего? От катастрофы. В чем он видел катастрофу? В том, что трону угрожает опасность, а стало быть, и всей России, а за ней и всей цивилизации мира, — таков был ход его мыслей.
Всех несогласных с ним он считал «красными злодеями». Перед портретом императора Николая горела у него неугасимая лампада, а всю прислугу свою заставлял он справлять, кроме обычных постов, еще постные дни в среду и пятницу. Думу он считал исчадием ада и про Милюкова говорил: «Этот богомерзкий профессор»…
