Подобно всем отчаявшимся аристократам, он видел исцеление народа от «сатанизма» в восстановлении колеблемой социалистами любви к царю и православной церкви. Теперь во всем барском доме горели перед старинными иконами свечи, вся прислуга от повара до конюха молилась, и каждое утро в усадьбе за здоровье царя служили молебен. Прислуга из нашего села шепотом рассказывала родным: «Замаял граф на моленье, все лбы в земных поклонах раскровянили».
Из наших сельчан только попа, просвирню, Онисима Крупнова да Андрея Чадо считал он вполне благонадежными. В зимние короткие дни ходил граф в халате по большим комнатам огромного барского дома и поправлял перед иконами свечи, слушал страшную вьюгу за окнами, а осенью, когда барабанил дождь без умолку по крыше, он валялся на диване и вел с управляющим — верным своим слугой — разговор о зловредных настроениях на селе и о том, как же, наконец, восстановить «ослабнувший фетиш» — веру в царя и церковь. Теперь он и религиозный фанатизм раскольников наших считал богомерзким по той простой причине, что от него пахло мужицким своеволием. Все свое время граф теперь убивал на обдумывание нового сочинения: «О божественном происхождении власти венценосцев, о непререкаемой полноте ее и о безграничном ее величии». С неистощимым усердием принялся он переписываться со столичными монархистами. Слова «гибель», «разложение», «крах» все чаще употреблялись в письмах.
Революция в феврале и отречение царя от престола уложили его в постель. Известие о корниловском мятеже исцелило его. Он бодро встал с постели и со слезами на глазах целый день молился.
— Как десница божия всегда грозно карала тех, которые поднимали руку на венценосцев и вносили в жизнь смуту, огонь и меч, так она покарает всех и на этот раз, — прочитал граф всей собравшейся дворне после молебна цитату из своего сочинения.
Он оживился, восстановил свои связи в губернии, наладил информацию со столицей. К нему начали стекаться все, недовольные изменениями в стране: старые графини, спившиеся полковники, все, все, выброшенные в мусорную корзину истории, которую граф принимал за «подлинную Россию». Так основалось в этой усадьбе гнездо монархистов. Ему удобно было тут, на отшибе от села, в ста километрах от города, в глухих лесных трущобах… Кругом непроходимая чаща: волки, медведи, есть где спрятаться тому, кому это надо было.
То утро, когда граф пригласил Онисима Крупнова, он прежде чем принять его, посвятил разбору нового сочинения в кругу избранных своих друзей. Текстами из священного писания обосновывал граф божественное происхождение царской власти. Временное правительство называл «совещанием лукавых сил» и призывал народ ему не повиноваться, поднимать «крестовый поход» по всей Руси в пользу попранного престола. В сумрачной гостиной все гости были в сборе: беглые царские генералы, разорившиеся помещики, у которых уже разгромили усадьбы, столичные святоши, необузданные монархисты, жаждущие поворота истории вспять. Все они теперь собирались стаями, как волки в голодную зиму, и жались друг к другу. Отдельно ото всех, в углу, сидел тот, который ходил слепцом по деревням, выполняя какие-то таинственные задания каких-то таинственных центров, о чем никому он ничего не говорил. Даже граф не был посвящен в эти тайны. И никто больше ничего не знал, кроме того, что он участник корниловского мятежа и практик монархического движения и что он прибыл в губернию с очень важным поручением. Все благоговели перед ним, называли его «барон». И только на нем его солдатская потрепанная одежда никого не шокировала. Наоборот, она создавала вокруг него ореол подвижника и таинственной силы.
В этом зале, устланном коврами, с дубовыми массивными дверями, завешанными тяжелыми бархатными портьерами, с венецианскими окнами, с портретами по стенам губернаторов, жандармов, архиереев царила когда-то умопомрачительная роскошь. Сейчас все поблекло, посерело, позапылилось, и штофные обои, и портреты, и канделябры, и консоли — все поизносилось. Портреты важных господ в генеральских мундирах почернели. На обоях виднелись светлые пятна: видно, картины упали, и их назад не повесили. Все говорило о запущенности: и отсыревшие стены, и покоробленная мебель в мягких поистертых чехлах. В этом полумузейном зале жались сейчас к стенам фигуры беглой аристократии государства Российского. Больше всего тут было женщин в старомодных платьях, с претензиями на благородство и изысканный вкус. Девушка в черном бархатном платье с камеей на груди сидела подле хозяина и читала его рукопись. Сам автор следил за впечатлениями по лицам слушателей. Когда ему особенно нравился собственный оборот речи, он останавливал чтицу к говорил:
— А как, господа, убедительно ли сказано?
— Превосходно, — хором отзывались женщины, — очень остроумно, граф. Напоминает Жозефа де Местра.
По окончании чтения обменялись мнениями. Встал высокий толстый человек в широкой рясе. Он говорил, что граф прав: все спасение России в восстановлении истинно русских охранительных начал.
