На мягких стульях зашелестели, зашевелились. Самый зажиточный и богобоязненный из сельчан отверг все аргументы еще не выпущенного в свет сочинения. Чтобы отвлечь гостя от предмета спора, барин стал говорить о посевах, о жатве, но было поздно — Онисима остановить уже было нельзя, в нем разбудили ярость кержацкого начетчика.
— Ежели бы республиканская власть не была от бога, не благословляли бы ее заграничные попы. Вот уже полсотни лет наши союзники французы живут без императора, а попы их благословляют. А папа римский тоже не соплями мазан, разбирается, что к чему, и он не перечит против президента…
— Папа римский — еретик! — враждебным тоном сказала девица.
— Антиресный получается разговор, — Онисим расхохотался. — Да ведь и вы, православные, нас, кержаков-староверов, еретиками считаете… Однако бог от нас не отступился. Вы, красавица, и бога-то себе барским союзником сделали, так уж будто у него другой заботы и нет, как оберегать крупное землевладение. А промежду прочим, скажи-ко мне, соколица, когда Адам пахал, а Ева пряла, где тогда барин был?
Он поглядел лихо на всех и расхохотался громко.
— О святая гильотина! О, если бы народ имел одну шею? — сказал барон по-французски.
— Как верно сказано, — подхватила дама, — лучшая из революций — это реставрация.
— Вот где убеждаешься, — заметила девица, — что человек начинается только с дворянина.
Не поняв их, конечно, и наперед уверенный в том, что над ним могут только иронизировать, Онисим продолжал:
— И выходит, что земледелец на земле у нас был, а о барине что-то не было слышно. Помещика дьявол на землю послал… Помещик — дьявольское наваждение… Он не от бога, — сказал он в сторону владыки. — Так выходит… И в священном писании нигде не сказано, что барина бог сотворил. Бог Адама сотворил, а он был мужиком, земледельцем. В поте лица своего добывал он пропитание… Значит, по всем статьям выходит, что барин-то от лукавого. Посланец демонских сил, житель преисподней. Эх, барин, барин! Давайте говорить начистоту! Ведь это только нам вы книжки про бога советуете читать, а ведь сами-то вы все, даю голову на отсечение, лютые безбожники… Вот, к примеру спросить, — сказано в писании: плодитесь и населяйте землю. Как ты завет этот исполнил? Где твоя жена? Где дети? Вся жизнь — сплошное блудодейство…
Он плюнул в сторону декольтированных дам. Женщины одна за другой стали выходить из комнаты. Онисим смутился и смолк.
— Я вас, Анисим Лукич, совсем не для богословских бесед пригласил. Вышло так глупо. Я хочу вам лес продать… Облюбованную вами дубраву, — сказал граф, тяжело дыша.
Онисим ответил серьезно:
— Охотников продавать именья теперь, барин, тьма-тьмущая. Только покупателей нету. Дураки вывелись…
— Отчего же? Ведь вы сами столько раз меня об этом просили. Сколько раз торговались и не сходились. Я — уступлю.
— Передумал я, барин. Да к тому же и министр юстиции запретил сделки по продаже недвижимого. Это уж мы точно знаем. И тебе это, барин, хорошо известно.
Барин был явно смущен. Ему было неловко перед Онисимом выставляться обманщиком.
— Все это так. Но ведь это решение министра несправедливое. Время, несомненно, поправит его…
— Пока время его поправляет, лес тысячу раз вырубят…
Вот чего боялся граф — твердого убеждения в этом самого Онисима. Значит, так и будет.
Графа передернуло. Теперь он совершенно определенно был убежден, что лес вырубят.
— Истек срок аренды земли, Анисим Лукич. Платить надо, Анисим Лукич.
— Не выйдет дело. Волостной комитет запретил нам платить аренду…
— Но ведь это — самоуправство.
— Народное право и зовется недаром.
— И никто на селе платить мне аренду не думает?
— Нет, никто.
— И ты?
— Это ты угадал. И я.
— Ну уж, если ты, Анисим Лукич, вместе с ними, тогда — что мне остается делать? Кричать караул.
— А ты, барин, слышал когда-нибудь, как мужик караул кричал?
— Да нет, не приходилось…
— А он века караул кричит… Так вот и мы твоего караула не хотим слушать… Стало быть, мы квиты.
Графу было стыдно перед приятелями. Он увел Онисима в кабинет и стал говорить с ним как с равным. Он почувствовал в нем подспудную силу ума.
— Во время французской революции одного священника хотели повесить на фонаре. Он спросил: «Будет ли вам, друзья, от этого светлее?» С подобным вопросом могу обратиться теперь к вам и я: будет ли вам, крестьяне, лучше, если мое именье завтра разграбит голытьба и пропьет его в кабаках?
— Не грабит народ, а берет, — сказал Онисим. — Это — разница. Меня секли в этих липовых аллеях…
Графа передернуло.
— Запомните, Анисим Лукич. Сегодня — меня, завтра — вас. Хватитесь, да поздно будет. Привыкнув не уважать собственность крупную, он не пощадит и мелкой. Многие яды являются лекарствами, но не надо забывать, что прямое их назначение отравлять. Социалисты отрицают всякую собственность… А в правительстве их становится все больше и больше…
— Наша партия крестьянскую собственность не трогает, барин. И щитом я тебе не стану, это уж прямо надо сказать…
