— Вперед не суйся, куда люди, туда и ты, но держись, где бед меньше. Быстрая вошка — первая на гребень попадает. А когда пойдете на неприятеля, норови в задних рядах быть, а когда побежите от неприятеля — ног не жалей и шагай с передними. Начальству не груби, но и не льсти.
Молодки гирями повисали на шеях у мужей своих, с которыми они прожили меньше годочка, и нашептывали им советы той же ноченькой домой воротиться. Отцы приказывали ребятишкам слушаться матерей.
Эсеровские вожаки ходили по толпе, разгоняли горевые сборища и торопили в «поход». «Вот, — думал я, — настоящий стан давней старины!» На выгоне нас, посторонних, отогнали, и пестрая толпа длинной лентой растянулась по дороге, извивающейся между двух стен спелой ржи. Хлеба — они обступали мужиков по плечи, они невнятно бормотали им слова укора, они волновались, как золотое море в прибое, они склонялись перед мужиками с покорным приветом. Нет, гнев затмил разум добросердечных жнецов. Отточенные лопаты, поднятые мужиками на плечи, ослепительно блестели на солнце. И особенно искрились косы, которыми вооружились старики. До нас доносилось суровое позвякивание железа и гул голосов. Когда полчище скрылось в лесу, и мы разошлись по домам.
В селе у нас только и разговору было, что о несчастной судьбе непокорного Якова, которого, по общему убеждению, ждал расстрел. Каково же было удивление всей деревни, когда Яков появился в тот же вечер на своем крылечке в окружении своих приятелей-бобылей.
— Вот ведут нас лесом, птички поют кругом, пахнет ягодой, смолой, и березы глаз веселят. «Ну, — думаю, — гляди, Яков, последний раз на этот светлый мир, отрубит тебе завтра Черняков голову, а тело бросит на съедение псам». И, конечно, к такому концу я вполне приготовился. Только решил твердо все на одну карту поставить: либо петля надвое, либо шея прочь. Как теленок, врагам в руки сам не дамся… Умри, Яков, в поле, да не в яме, а отвага — половина спасения. Осматриваю между тем моих товарищей со связанными руками и тех, кто нас ведет, и приходит мне на ум, что эти конвойные — бывшие солдаты, трудовая кость, не кулаки. Вот одному и говорю: «Как тебе не стыдно, молодец, офицерам на выручку идти, за благочинного стоять, мельнику-старшине подчиняться? Али опять кнута захотел, али свобода наскучила?» Иду и все его пробираю шепотком, а он показывает вид, что не слышит меня, и все назад оглядывается, где ихние вожаки с ружьями идут. Те ему издали пригрозили. И он стал еще осторожнее. Чтобы со мной не поравняться и не слушать искушающих речей, он начал чуть-чуть забегать вперед или отставать. А я опять к нему липну и опять за свое. «Не приказало начальство разговаривать с тобой, большевик!» — кричит он громко, чтобы прочие слыхали, а потом мне шепчет: «Отстань, папаша… Возьмут, да и мне руки скрутят, они вон какие, их все боятся… Неужели мне хочется идти на своего брата, когда я с немцем и то братался?» — «Так тебя, значит, Свободного гражданина силком тащат на «дубовский фронт»? — говорю я. — Вот так вояка». Сразу к мельнику в услужение попал, а выкарабкаться не знает как. «Давай я помогу тебе… как дойдем до того густого березняка, тут ты и беги, кто вас в лесу сыщет, если в разные стороны побежите. А я кое-как попробую за вами угнаться». — Вижу, глаза его заблестели (сам не мог догадаться) и шепчет мне: «Нет, тебя не возьму. Пожалуй, с тобой еще беды наживешь… А товарищу скажу об этом, мы с ним дадим тягу за компанию». Тем временем кое-кто успел уже в рожь броситься, — то лапоть перевязать, то по «малой нужде». Прошли уже верст десять, да предстояло близ этого. Жарища стоит ужасающая, рубаха липнет к телу. Сборище уставать стало, одному пить хочется, другой мозоль натер, третьего пчела укусила. А вожаки подгоняют сзади: «Эй вы, там, чесаться после будете».
Встречные люди на нас дивятся, расспрашивают, ахают. Черняков тут же берет их под контроль, выясняет, кто, откуда, зачем едет и куда, и, подробно расспросивши, только после этого отпускает. Крестьяне некоторых деревень уже вышли жать, и когда мы шли озимыми, бабы выпрямлялись и долго рассматривали нас из-под ладони. Одна даже спросила, глядючи с сожалением на связанных: «Разбойников, что ли, куда ведете? Ах, несчастненькие!»
На лугах убирают сено, пахнет сухой травой. И вижу я, что бородачи мои вздыхают по своим несжатым полосам и по заброшенным покосам. Ну, думаю, быть скандалу. Между прочим, Черняков уже распорядился, чтобы его свита стерегла мужиков со всех сторон, чтобы не вздумалось кому-нибудь убежать. Вот и ближайшая рощица, в которой хотел укрыться мой конвоир. Жду с нетерпением, сердце так и трепещет. Решил: если он бросится туда, и я за ним. Стрелять мужики в меня не станут. Гляжу, конвоиры шепчутся. Вот и лесок. Мой тут же бросается в кусты, а за ним второй, третий… Мужики тоже тронулись, на них глядя. Один за другим ныряют в молодой березняк, где каждого надо искать поодиночке, пробираясь сквозь кусты. Спереди и сзади раздались крики: «Эй! Куда? Остановить!» Но мужики продолжали нырять в березняк.
