Местные помещики и мироеды тянули жилы из бедняков на все лады и с чудовищным жестокосердием. Батрачки весь год мыли, стирали у Филиппа Смагина, чистили двор, ухаживали за скотиной, за огородом, за садом и все это за одну еду только да за жалкий ситцевый платок ценою в четвертак. В деревне живая сила людей ценилась фантастически дешево. Принято было, что всякий мог пригласить беднячку на любую работу, даже не договариваясь с ней о вознаграждении. Будь довольна, что дали. Патриархальная совестливость не позволяла ей при найме даже заикаться про плату. И верно, что давали, тем и были всегда довольны, да еще как благодарили-то, кланялись в ноги, называли благодетелями. Кто бывал на поденщине у кулака, только тот и может представить себе всю каторжную тяжесть этой мужицкой кабалы. За двадцать копеек в сутки хозяин выжимал все силы из работницы. Жнеи, не разгибаясь, с темна до темна ползали по полосе, перерывы полагались только для еды и на естественные надобности. «Передохнуть тут некогда», — говорили бабы. И самые ловкие и выносливые из них превращались за несколько суток в ходячие мумии. Я видел это по матери.
Богатый на селе нередко и налогов платил меньше бедного. У него, например, несколько коров, а он норовил столько же внести на содержание мирского быка, как и бедный, хотя у этого одна только телка, да и та ялова. Припоминаю случай: бедняк рвал на себе волосы, плакал, бился, ползал на коленях, просил отсрочить взнос за быка, нет, никто не внял просьбе. Богатые с возмущением обрушились на него:
— А ты на бога надейся, дурак! Он тебе поможет! Забыл его, вот и беднеешь! Грех это — бога забывать. Бог — тебе всегда помога. На одного его и полагайся во всем.
И закабалили человека навек. Богатый внес за него плату и потом тянул из него за эту услугу, тянул свирепо, довел бедняка до «кельи». Вот так мироед умножал свои доходы, округлял землю, растил посевы, строил мельницы, шерстобитки, крупорушки, маслобойки и везде норовил проехаться, используя нужду бедняка.
Мельник и бакалейщик Филипп Смагин — тот всегда скликал «помочь», собирая бедноту. Целое лето она ему ремонтировала плотину задаром. С рассвета до заката бабы уминали ногами землю, перетаскивали хворост, подрывали дерн за одно только, чтобы вдоволь поесть.
Еще хорошо помню очереди бедняков ко двору Онисима Крупнова. Это было бы в бесхлебицу, в недороды. Он ссужал тогда взаймы пуд — брал за него потом два. А если уговор был расплачиваться трудом, то он уж высасывал из жертвы живую силу со сноровкой паука.
«Капкан, верный капкан, — говорили в таком случае. — Он из него попьет кровушки… начисто высосет…»
«Мирская взаимопомощь», которой умилялись прекраснодушные историки, была на самом деле настоящим капканом для бедных и самой «добропорядочной» формой наживы для богачей. Вдруг богатый объявлял, что у него «крайняя нужда», а одному ему никак с ней не справиться, необходима помощь сельского мира. Попросту говоря, у него есть трудоемкая работа, заплатить за нее, как положено, он не хочет, вот и ищет случая проехаться на даровщинку. Это всегда: сооружение плотины или мельницы, или оптовая перевозка стройматериалов, или обмолот нескольких застоявшихся скирдов хлеба. На «помочь» откликалась и шла, конечно, одна только голытьба в надежде на сытый обед и выпивку. Платы за «помочь» никакой не полагалось, она и называется «мирская помочь». Только бедняку скликать «помочь» не на что и не для чего. Помощью пользовались лишь очень зажиточные, провертывая трудную хозяйственную операцию за счет живой силы бедняков и отделываясь при этом только даровым деревенским угощением.
Был и другой бич для бедноты — власти сельские — старшина, урядник, волостной писарь. В их воле было увеличить налог или уменьшить, прижать мужика, посадить в кутузку, высечь. Взыски недоимок, кто их видел, — непередаваемо жестокое зрелище. За недоимку отнимали единственную коровенку от кучи детей, забирали самовар, если он был, последний бабий платок, стаскивали последнюю с мужика шубенку. И все это проделывалось свирепо, с угрозами, на глазах у дрожащих от страха оборванных ребятишек. Неплательщика засекали розгами до смерти на глазах у всех. У меня и сейчас закипает сердце, когда воображение воскрешает эти картины.
Чтобы избежать мук и такого позора, бедняк еще зимою спускал за бесценок предстоящий урожай, это называлось — «продать корень». Как эта голая правда страшно звучит — «продавать корень». И с этого момента неумолимая судьба толкала его в разряд пропащих бобылей, а из бобылей прямая дорога к нищим. Случайных причин обнищания было множество у мужика. Но решающая — всегда одна — жестокая, неумолимая, бесчеловечная корысть богача.
