— Я на войне гнил, а он, Крупнов, мою женку мял, сколь хотел. Я каждый день под смертью ходил, а он за кусок хлеба спрашивал у детной бабы натуру. Все равно день придет, я из него душу выну. До самого края боль подошла, Яков Иваныч. Целехоньки ночи он мне снится, как я из него душу вынимаю.
— Тебя обуздывать надо, — сказал Яков. — Мы не местью дышим. Мы классовой борьбой дышим. Установок ты, Васька, не знаешь… Анархист…
Яков заметил меня и сказал:
— Твой отец Крупнова обожает. К богатеям душой льнет. Но мы тебя знаем, проверили на факте. На тебя надеемся, ты парень задорный и за бедноту горой. Ты будешь за это наш член, наш писарь. А меня председателем выбрали, потому что у этих людей (он указал на собравшихся), чтобы теснить богатеев, все еще духу не хватает, не созрели. Крупнов глянет на них невесело, у них и душа в пятках. А я его прикручу, не ворохнется. Распутина в расход пустили. Керенского сбросили. Николку в ссылку отправили. А Крупнов — птица мельче. Садись и точно пиши, как я тебе продиктую:
«Иван Кузьмич Захаров — наш староста, торговал курицами и маслом и имеющий каменный дом — к бедноте не принадлежит, и выборы эти — бросок пыли в глаза народу, а все эти члены — сплошная липа. А от них и на нас мораль идет. Но мы ждем, когда провал их возьмет. Живут они и не чешутся, в амбарах жито, в погребцах мясо, в сараях сено, а у нас корка хлеба всего припасу, да и ту с фонарем искать надо. Постановляем: тот самозваный комитет села Тихие Овраги разогнать, наш голодный комитет утвердить, для спасения голодающих и руководства пролетарской революцией на селе».
Весть о решении «голодающего комитета» стала известна всем на другой день. Яков уехал в волость, а Иван Кузьмич, окруженный народом, насмешливо распространял по улице молву:
— С ума мужик спятил, сам себя выбрал властью, Яков-то. Слышали? Ну, держись, меднобородый, с обществом шутки плохи. Придешь, станешь валяться у нас в ногах — не простим вертопраха, осудим миром на вечное поселение в Сибири, в знакомых ему местах.
Вечером на улице показался Яков, прибывший из волости. Он велел нам следовать за ним. Он шел вдоль улицы быстро, исполненный решимости, и разодранная рубаха на спине его вздувалась пузырем. За ним шагал я с переплетом от брокгаузовского словаря, изображавшего мою папку с бумагами, за мной Васька Медведчиков, за ним — старик Цепилов, и так — целый «хвост» комитетчиков. Бабы из окошек провожали нас удивленными взглядами. Мы остановились у дверей каменного дома Онисима Крупнова. Яков смело загрохал в железную дверь. Из окна высоко над нами высунулось лунообразное лицо хозяина с огромной бородой.
— Что вам надо, беспутные? Как это на глазах у добрых людей не совестно вам хозяев тревожить?
Васька сказал:
— Вытряхивайся!
— Что ты, ополоумел?
— В веру, в бога, в гроб, мать… вытряхивайся!
Крупнов закрыл окно. Мы постояли около часа, ворота во двор не открывались. Тогда мы принялись бить в железную дверь оглоблей. Крупнов и жена его высунулись из окон.
— Вы что? Бандиты?!
— Комитет бедноты. Одну половину дома мы конфискуем для канцелярии, — крикнул Яков снизу. — Пускай нас.
— Я сам — член бедноты, справьтесь у председателя, — ответил Онисим и захлопнул окошко.
Мы принялись грохать ногами в железную дверь, она бешено тряслась и отдавалась звоном на всю улицу. Крупнов не открывал окна. Тогда Яков выделил караул, и мы, сняв с петель ворота, стали сторожить хозяйские двери сеней. К вечеру ему надо было выйти «до ветру», и он сдался. Мы прошли к нему в комнату, оклеенную веселыми обоями, с кроватью, наполненною до потолка подушками, со шкафом, в котором сверкали невиданные нами тарелки. Яков огляделся в новом помещении.
— Изба обрядная, как раз по комитету… Забирай это все свое богачество, — сказал он хозяину.
— Яшка, — сказал Цепилов, — всю жисть, ну-ко ты, семьдесят лет на сапоге валяном проспал… Дай испробовать. Дозволь на подушках поваляться.
— Испробуй, — сказал Яков, — поваляйся.
