Старик бросился к подушкам. Гора подушек покачнулась и свалилась на пол. Хозяйка с криком уцепилась одной рукой за подушки, а другой старику за бороду. Старику не жалко было бороды, и он продолжал обеими руками цепляться за пуховую подушку. Он тянул ее из всех сил в одну сторону, а баба в другую. Сатин треснул и мгновенно расползся. Комната наполнилась облаком легчайшего пуха. Яков открыл окно. Пух полетел по улице, как ранний снег, восторгая ребятишек. Хозяйка стала перекидывать остальные подушки на свою половину. Исцарапанный старик простодушно отжимал с бороды своей алую кровь.
— Ладно, — сказал Яков, — семьдесят лет на сапоге спал, так на подушке привыкать поздно. Принимайся за дело: заколачивай двери.
— Нет, не ладно, — сказал Васька, — я потешу свое сердце.
Он стал опрокидывать вещи на половине у Крупнова. Со звоном летела посуда из комода, упал иконостас, трещали этажерки, грохнулись старинные часы с кукушкой. Васька ходил по вещам и топтал их ногами.
— Ты заповеди божьи повторял, а понимал все на свой манер. Сказал сын божий: не убий, значит, бей, не жалей, дери с ближнего шкуру, ближний тебе в ножки поклонится, лишь был бы ты богат. Ежели говорилось в заповеди: люби ближнего — ты гнул его в дугу. А не даст добром — шкуру с живого сдирал. Сказано: словом нечистым не погань рта — пел про родную матушку похабные песни, смешнее будет. Одно слово — растил себе зубы волчьи… Но эти зубы мы сокрушим. Мы все дочиста выколотим.
И он с размаху ударил Онисима по зубам. Мы его с трудом оттащили.
Мы оставили в своей половине стол, стулья и шкаф для бумаг, уступив хозяину всю посуду. Потом заколотили дверь на хозяйскую половину, оставив ход прямо в сени. Из окон был вид поверх домов и садов на всю речную долину — истинное загляденье. Яков полюбовался им и таинственно сказал:
— Одно помните: власть на местах! Шутка ли? Так в волости и сказали.
«Власть на местах» — ох, как чудно прозвучали эти слова! Яков мне показался вместилищем всех политических добродетелей, всех видов доблести и совершенств. Я намалевал дегтем вывеску на строганой доске и повесил ее на высоте нашего окна: «Сельский комитет бедноты».
Бывший богомаз — мастер иконописной мастерской — нарисовал нам на стене женщину с красным флагом — символ свободы — вылитая богородица. Проходящие религиозные жители всегда кланялись ей.
Мы вышли оттуда под вечер. У ворот перегородил нам путь Иван Кузьмич со своей свитой.
— Это что же за разбой, Яков Иваныч?
— Нет… Это, Сенька, как назвать?
— Экспроприация экспроприаторов, — сказал я.
— Вот что это, — сказал Яков. — Это слово новое, но и дело новое, законное дело.
— Как же законное?! — закричал Иван Кузьмич. — Коли исполнитель закона здесь я один? Я! Я! Меня народ выбирал! Я — председатель сельсовета. Представитель советской власти! И никакой эсприации я не признаю…
Он исступленно тыкал себя в грудь щепотью с нюхательным табаком, который облаком вился между двумя сельскими начальниками.
— Ты против закона идешь! — наступал Иван Кузьмич. — Ты хуже Стеньки Разина.
— Ты выше власти хочешь быть, — отвечал Яков Иваныч. — Власть на селе перешла к бедноте.
Они долго перекорялись, и, наконец, Яков приказал мне:
— Сеня, назови ему принцип.
— Власть на местах, — отчеканил я громко, думая поразить собравшихся, но нет, наоборот, только раздразнил.
— Не власть ты, а жулик и самозванец, — сказал Якову Иван Кузьмич и плюнул. — Хозяина в стране нет, вот и мошенничаете, как хотите. Погоди, придет время, подожмешь хвост, когда хозяева объявятся… Господи боже, опять канитель. Надо в волость ехать, все разъяснять.
И вскоре село было потрясено необыкновенной новостью: сам себя выбравший «голодный комитет» оказался законной и настоящей властью. Так развертывались события, со стремительностью стальной пружины.
Ой, много терки вынесет пшеница,
Пока станет белым калачом.
Девки наши все с ума посходили: Пим Никонорыч Зороастров овдовел. Разговор только об этом и был на посиденках, в какую девичью артель ни придешь:
— Пима Никонорыча видели на базаре, ехал на рысаке — невесту высматривал…
— Пим Никонорыч смотрины устроил в соседнем селе и всех девок гостинцами обделил…
— Пим Никонорыч к Любане сватов заслал…
