— Разумеется, нет, — передразнила она и рассмеялась: — Но ты прав. Ты всю оставшуюся жизнь только писать и будешь. А мышцы для этого не требуются.
— Да, — бросил я.
— Ну ладно тебе, Карл Уве, — примирительно сказала она. — Откуда у тебя такое самомнение?
— При чем тут самомнение? Все так и есть, ты права. Я, например, очень отличаюсь от Видара. Но даже если и так, совсем не обязательно мне об этом напоминать.
— Ай-ай, я, похоже, по больному ударила!
— Прекрати!
— Ай-ай-ай!
— Хочешь, чтоб я тебя за дверь выставил? — Я грозно приподнял чашку.
Хеге опять рассмеялась.
Я снова уселся, взял пачку табака и начал скручивать самокрутку.
— Ты хочешь, чтобы мужчины были мужчинами, знаю, — начал я, — ты это много раз говорила. Чтобы они были молчаливыми и сильными. Но что же раздражает тебя в Видаре? На что ты обычно жалуешься? Из него слова не вытянешь, он никогда не говорит о себе и о ваших отношениях, в нем нет ни капли романтики. Ты же понимаешь, что и то, и другое вместе невозможно. Чтобы мужчина и разговаривал, и молчал, был одновременно сильным и чувствительным, романтичным и неромантичным.
Она посмотрела на меня.
— Романтика — это когда сильный мужчина хорошенько тебя отжарит, разве нет?
Я вспыхнул, схватил зажигалку и прикурил. А потом рассмеялся:
— Тут уж ничего не могу сказать, не знаю. Мне сложно представить.
— Ты что, никого хорошенько не отжаривал?
Я поймал на себе ее взгляд и посмотрел ей прямо в глаза.
— Да нет, отчего же, — я отвел глаза, — я про твои ощущения. — Я встал и подошел к пластинкам. — Что-нибудь поставить? — я обернулся к ней.
— Да что хочешь, — сказала она, — мне все равно скоро уходить.
Я поставил последний альбом
— Основное преимущество переезда в том, что мне больше не придется слушать этих двоих. — Я ткнул пальцем в потолок.
— Туриль и Георга?
Я кивнул.
— Слышимость здесь невероятная. Особенно в спальне. И если придерживаться твоего определения романтики, то в ней у них недостатка нет.
— Повезло Туриль.
— Судя по звукам, ему тоже.
Я снова опустился на диван.
— Тебе же Туриль не очень нравится? — спросил я.
— Да, не сказать, чтоб нравилась.
Она скривила губы в притворной улыбке, подняла голову и делано прощебетала:
— Она такая добрая и милая, что на нее смотреть тошно, а еще она ужасно выделывается.
— Выделывается? — переспросил я.
— Ну да. Или ты и впрямь думаешь, что, когда на нее никто не смотрит, она тоже так себя ведет? — Хеге выпятила грудь, не поднимаясь с дивана, вильнула бедрами и кокетливо убрала со лба локон.
Я улыбнулся.
— На меня это не действует, — сказал я, — а вот на Нильса Эрика — еще как. Сегодня Туриль наклонилась к холодильнику, так Нильс Эрик сразу в туалет метнулся.
— Вот видишь. Она знает, что делает. А тебе она как?
— Туриль? — я фыркнул. — Она на двенадцать лет старше меня.
— Это да, но тебе она нравится?
— Не скажу, чтоб совсем не нравилась. Она симпатичная.
Мы помолчали. В окнах отражались лампы, а между ними виднелись нечеткие контуры мебели, и сама комната словно была залита водой.
— Что в пятницу собираешься делать? — спросила Хеге. — Решил уже?
— Нет. Пока нет.
— Я хотела некоторых практикантов позвать в гости. Пиццу приготовлю, пива выпьем. Придешь?
— Конечно.
Она поднялась.
— Пора домой выдвигаться. Спокойной ночи, писатель-недоучка.
— Ты давай поосторожнее, а то я тоже буду обзываться, — предупредил я.
— Я женщина. Женщин обзывать некрасиво. Для тебя либо Хеге, либо фрёкен. И цветы у тебя залиты. Ты их просто утопил.
— Значит, вот в чем проблема? Я думал, главное, чтобы они не высохли.
— Нет, обычно все бывает наоборот. Бедные цветочки. Достались убийце, причем самому ужасному, который убивает, сам того не понимая.
— Вообще-то мне жаль, когда они гибнут, — сказал я.
— А рыба? — спросила она.
— В смысле — рыба?
— Когда рыба гибнет, тебе тоже жаль?
— Вообще-то, да. Самое жуткое — когда вытаскиваешь ее из моря, такую живую и бодрую, и должен лишить ее жизни.
Она рассмеялась:
— Такого в наших местах еще никто не говорил. Это неслыханно. Ты первый.
— Но ведь тут есть один рыбак, который всю жизнь страдает от морской болезни, — сказал я. — Это то же самое.
— Нет, не то же. Но мне и правда пора.
Я проводил ее до двери.
— Ну что ж, фрёкен, доброй вам ночи, — раскланялся я. Я молча ждал, когда она оденется, и улыбнулся, когда она так укуталась, что между шарфом и шапкой выглядывал только нос. Попрощалась и скрылась в темноте.
На следующее утро первые два урока были у меня с третьим и четвертым классами. Я проснулся за десять минут до начала уроков, оделся и побежал к школе, а небо надо мной было таким же темным и жутким, как и за десять часов до этого, когда мы с Хеге попрощались.
