– Не лучше, – мотнул головой Филька. – Голодные мухи, они завсегда злее жалят. Не то что скотине или хлебу, скамейке своей перестали хозяевами быть. Но зато они говорили, что теперь земля навсегда наша. Ну, а вы? Всех лошадей у мужиков позабирали с вашей подводной повинностью. А в поле пахать на чём? Скот забираете тоже… И ничего в будущем не сулите доброго. Вот, молодые и идут к большевикам.
– И ты их оправдываешь?
– Понимаю, Николай Петрович. Большая беда выходит оттого, что понимать других все отучились.
– Что других! Себя-то смутно понимают.
– Вот! А без понимания – как? Без понимания только с вилами друг на друга ходить. Вы бы попытались на место мужичков встать…
– А мужички твои, Филька, на наше место становиться пробовали? Что нам, безлошадным большевиков гнать? На голодный паёк армию посадить? Вы дальше околицы своей ничего не видите. А за ней – вся Россия, между прочим.
– А вы за всей Россией живых людей замечать перестаёте.
– Так чего ж ты от большевиков сбежал?
– С большевиками мне не по пути. С барином хоть как-то сладить можно, а с ними никак. Барин перепорол да хоть жизнь оставил, а они бы и того лишили. Я бы, Николай Петрович, ни на одну сторону не встал. Но так не выходит. Приходится из двух зол меньшее выбирать.
– Спасибо и на том.
– Вы меня за правду-матку мою не обессудьте. Данкешот за разговор, ваше благородие, как герман проклятый говорит.
Ушёл Филька, растворился во мраке. Вигель хмуро смотрел на огонь. Вот она – народная опора белой освободительной армии. Крепкая опора, ничего не скажешь. Назавтра посулят этим мужичкам большевики, и побегут опять за ними. Но и то правда, что что-то же надо сулить и самим. Большевики хоть «завтраками» кормят. А белое командование и с тем не спешит. Объявили бы, что помещичья земля навсегда за крестьянами закрепляется. То-то была бы поддержка тогда! Эту мысль, однако, Николай немедленно раскритиковал. Узаконить грабёж поместий? Разорение усадеб? Расхищение чужой собственности? Хорошее дело! Юридическое мышление Вигеля не могло примириться с подобным. Мысленно капитан продолжал спорить с Филькой, находя всё новые и новые доводы в доказательство своей правоты.
Этот мысленный спор прервали выстрелы, раздавшиеся на окраине села, в котором на ночь остановился лазарет.
– Красные! Красные! – раздались крики.
В окнах загорелись огни. Раненые, кто мог держать в руках оружие, выскочили на улицу. Спешно выгоняли повозки, запрягали лошадей, выносили и грузили раненых. В полумраке промелькнула фигура Ольги Михайловны, отдававшей распоряжения сёстрам. Каждая из этих сестёр носила с собой ампулу с ядом, чтобы принять его во избежание плена, ужасы которого были хорошо известны. Часто-часто засвистели пули. Неожиданный налёт красных грозил большим несчастьем, так как быстро эвакуировать лазарет впотьмах, в суматохе было делом невозможным. Спасти положение могла лишь скорая сторонняя помощь. Поняв это, Вигель вскочил на лошадь и галопом помчался вон из села. На околице он едва не столкнулся с красными. Несколько выстрелов громыхнули ему вслед, но погони, по счастью, не последовало.
До ближайшей станицы, где располагался штаб Врангеля, было подать рукой. Николай Петрович влетел в неё, пронёсшись мимо не успевших раскрыть рта караульных и, оказавшись, на центральной площади выстрелил в воздух. Со всех сторон набежали казаки. Многие обнажили шашки, приняв капитана за большевика.
– Назад! Это свой! – раздался голос ротмистра Гребенникова.
На шум из хаты, занимаемой штабом, вышел сам генерал Врангель в бурке и папахе с мягким проломом.
– В чём дело? – раздался его зычный голос.
– Ваше превосходительство, красные атаковали лазарет! – крикнул Вигель.
Немедленно была отдана команда «по коням». Врангель вскочил в седло и во главе немногочисленного отряда, состоявшего из его конвоя и оказавшихся под рукой офицеров, ринулся к месту боя.
Сквозь ночную мглу отряд с быстротой молнии достиг села, на улицах которого уже шла рукопашная. Генерал выхватил шашку и, рубя красных направо и налево, вихрем ворвался в него.
Красные вели беспорядочную стрельбу. Одна из пуль сразила лошадь Николая. Захрипев, она стала оседать на землю, и Вигель едва успел вынуть ноги из стремян и сгруппироваться при падении. В тот же миг он увидел занесённую над собой шашку, но удара не последовало: кто-то вовремя подоспевший на выручку разрубил нападавшего от плеча до подмышки. Это был ротмистр Гребенников. На него наскочили ещё трое, и всех их он уложил рядом с первым, виртуозно работая сияющим в отблесках костров клинком. Покончив с этим делом, ротмистр спешился, протянул Вигелю руку:
– Вы целы, Николай Петрович?
– Благодаря вам, Владимир Васильевич.
– Садитесь на мою лошадь! – предложил Гребенников, любовно поглаживая по шее своего каракового гривача. – Ведь у вас, кажется, ранена нога?
– Спасибо!
– Не за что!
