В последние дни в городе шли массовые пытки и расстрелы. В результате конфликта в верхах красной армии был расстрелян главнокомандующий её фронтом, бывший фельдшер Сорокин. Дабы сохранить в Ставрополе порядок и не допустить новых бессудных расправ, Врангель принял на себя всю полноту военной и гражданской власти, потребовал сдачи населением оружия и выдачи скрывающихся большевиков.
Избежать эксцессов, конечно, не удалось. И расправы всё же имели место. В одном случае черкесы, вырезавшие семьдесят раненых красноармейцев, успели бежать, в другом – казаки, расстреливавшие арестованных, были задержаны.
Чины штаба назначенного Деникиным губернатором полковника Глазенапа подавали дурной пример. Его личный адъютант и ещё двое штабных офицеров были арестованы по приказу Врангеля за непристойное поведение в пьяном виде.
Ничто так не разлагало армию, как пагубное пристрастие к алкоголю, коим страдали даже некоторые начальники. Что уж говорить о младших по званию! В одной из кофеен Ставрополя Николай застал сильно хмельного ротмистра Гребенникова. Не удержался от укора:
– И вы туда же, Владимир Васильевич! Разве вы не знаете, каково отношение командующего к подобной распущенности?
Ротмистр посмотрел на Вигеля мутно, ухмыльнулся:
– А… это вы, капитан… Туда же, туда же… Мы все – туда же… На дно бутылки! – глянув одним глазом в горлышко пустой бутылки, он отшвырнул её в сторону и откупорил следующую. – Садитесь, Николай Петрович! Дёрнем с вами за что-нибудь хорошее. Как вы насчёт того?
– Благодарю, пить с вами я не буду.
– То есть, простите, пить не будете, или со мной не будете?
– Не всё ли равно?
– Совсем не всё равно. Решительно. В первом случае, это просто странность. Во втором – личное мне оскорбление! Почему вы не хотите со мной пить?
– Потому что в нашем аду и без того слишком сложно сохранить трезвый рассудок, чтобы ещё заливать его вином.
– Всё-то правильно у вас, всё-то по полочкам! – поморщился Гребенников, осушая стакан. – Сразу видать судейского! Вы, небось, и сейчас все параграфы римского права помните.
– Представьте себе, помню.
– Нет, вы не человек… Вы чёрт знает что такое… Решительно! У вас всё механизм один! Система одна! А любой механизм бесчеловечен… Как вы можете так… – ротмистр развёл руками, не находя подходящего слова. – Когда дышать нельзя! Неужели вам не тошно, Вигель?
– Тошно, господин ротмистр. Очень тошно. Потому что пришла красная, грязная свинья и с хрюканьем, с мерзким визгом затоптала, изгадила и слопала всё, что мне было свято. Но это не значит, что я должен уподобиться ей в её скотстве и терять человеческий облик, как это делаете вы. Менее тошно мне от этого не станет. А вернее, станет ещё тошнее.
– Так я, по-вашему, облик человеческий теряю? Враньё! Просто если на наш ад, как вы выразились, смотреть и не напиться, то только застрелиться останется! А я не хочу стреляться! – ротмистр вдруг поднялся, вышел нетвёрдой поступью из-за стола и вдруг на потеху присутствующим пошёл в пляс с зычным распевом: – Что ж вы головы повесили, соколики?
Николай мрачно наблюдал за этим представлением. Хорошо же этому пьянице. Утопит беду свою в вине, и назавтра снова весел. Да и какая беда у такого гуляки? Пьяная мерехлюндия и только. Хоть впору сухой закон вводить в армии и на территориях ею занятых.
– Не кручиньтесь, не печальтесь, всё исправится!
Не кручиньтесь, не печальтесь, всё забудется!
– Эк распирает его, сердечного!
– Лихо пляшет!
– Артист!
Посмеивались, но одобряли в кофейной публике Гребенникова. А сидели здесь, большей частью, казаки. Да несколько горожан, робеющих.
Закончил ротмистр неожиданным куплетом:
– Ну, быстрей несите кони! Ну, летите – всё на слом!
Жён других найдём мы много, а России не найдём!
Жён других найдём мы много, а России не найдём!
Бухнулся на колени под аплодисменты и хохот, встал, подошёл к столу, утолил жажду, ещё пьянее воззрился на Вигеля:
– Вы, капитан, наверное, в глубине души весь мир ненавидите!
– Почему это вы решили?
– А такие правильные люди, как вы, всегда к этому склонность имеют. Решительно!
– Нарываетесь, милейший.
– Нарываюсь, ваша правда! А что же делать ещё, коли душа горит? Надо же заливать чем-то пожар! Вином и кровью!
– Думаю, вам уже довольно пить, Владимир Васильевич. Не позорьте армию. Прощайте.
– Стойте, стойте! – Гребенников встал на пути у Вигеля. – Скажите, Николай Петрович, вам приходилось когда-нибудь играть в русскую рулетку? Хотите попробовать?
– Нет, не хочу.
– Почему?
– Для игр со смертью, господин ротмистр, есть фронт. Это – во-первых. А во-вторых, в условиях острого дефицита патронов считаю недопустимым их напрасный расход.
– Сухарь вы! – бросил Гребенников.
– Честь имею! – Николай повернулся и тут же услышал позади себя возглас:
– А я, с вашего позволения, сыграю!
