При Колчаке Борис Васильевич Кромин исполнял должность флаг-офицера при штабе флота. Совместная работа сблизила их, и служебные отношения перешли в дружеские, не переходя, впрочем, в какое-либо панибратство, сохраняя положенную субординацией дистанцию. Адмирал разрабатывал план операции в Босфоре, назначенную на Семнадцатый год и являвшуюся главной его целью. Некоторое участие в этом принимал и Борис Васильевич. И грезилось уже, как победоносная русская эскадра подойдёт к берегам Константинополя, и свершится то, к чему стремилась Россия столько веков, то, о чём мечтала Императрица Екатерина и князь Потёмкин, со времён которых вел свою славную историю Черноморский флот, который и должен был воплотить великую государственную мечту, то, о чём грезили славянофилы, Достоевский и Тютчев – Константинополь должен был стать русским. Снова российский герб должен был украсить «врата Цареграда». Всего один шаг оставался до исполнения этого золотого сна. И мучительно было по сей день думать Кромину, сколь малого не достало для того, чтобы сделать его явью. В одном шаге от заветной цели остановили Россию. Остановили Флот. И кто же?.. И почему?..
Борис Васильевич, в противоположность некоторым своим друзьям, склонен был в большой степени возлагать вину за случившееся на Государя. Можно винить революционеров, думцев, мерзавцев-министров, но неизменна истина: рыба гниёт с головы. Если государство расползается в считанные недели, как гнилая рыба, то не может не нести за этот ответственности тот, кто возглавлял его. Кому дано много, с того много и спрашивается. Николаю Второму было дано много. От отца ему досталось крепкое, сильное государство, динамично развивающееся, но он довёл его до коллапса Пятого года. Что ж, тогдашнее можно извинить молодостью и неопытностью Государя. Слишком рано, слишком внезапно пришлось ему встать у кормила власти. Не думал великий его отец, что уйдёт так рано, не успел подготовить сына к тяжёлой ноше. В конце концов, Пятый год пошёл России на пользу. Были проведены некоторые давно назревшие реформы, началась модернизация армии и флота, за что так ратовал Колчак, и явился, наконец, подлинный государственный деятель, твёрдой рукой выведший потрёпанный корабль России из шторма. Идти бы и идти славному этому кораблю по проложенному дальновидным капитаном курсом, но не стало капитана, и всё смешалось… И выяснилось, что ничему не научили Государя собственные промахи, и он повторял их, с фатальной неизбежностью приближая новый коллапс, из которого уже некому было вывести России. Как можно было отдать управление государством неуравновешенной женщине, попавшей под влияние похабного «старца» и прочей нечисти, ненавидимой обществом и народом? Как можно было потакать безумной чехарде министров, которая была устроена ею (и в этой чехарде – хоть раз бы мелькнула фигура достойная!)? Как можно было довести дело до крайности, перейти эту крайность, а затем отречься от престола таким образом, что рухнула вся многовековая русская монархия?! Уму непостижимо! Непростительно! Придворная камарилья предала Царя, но кто виноват, что именно таким было его окружение? Ведь оно не навязано было ему, ведь он (и она!) выбирал, назначал! Так как же возможно утверждать, что Государь не несёт вины? Глава государства не может не нести ответственности за то, что в нём происходит. И если он жертва, то, в первую очередь, жертва собственных ошибок. Столь жёсткая оценка Императора привела к тому, что февральский переворот Кромин оценил вначале скорее положительно. Представлялось тогда, что большего развала, чем тот, который устроили поставленные Государыней министры, быть просто не может. Что новые люди, трезвомыслящие и деятельные, как, к примеру, Гучков, сумеют навести порядок и привести Россию к победе. Какая наивная надежда была!
В те февральские дни адмирала не было в Севастополе. Он уехал с докладом в Батум к Великому Князю Николаю Николаевичу. О происходящем в столице первым сообщило немецкое радио, вещавшее из Константинополя на ломаном русском языке. Рассказывалось о погромах, страшных, кровопролитных боях на улицах Петрограда. Офицеры пришли в большое волнение. Никто не знал, насколько можно доверять вражеской информации, но все ясно чувствовали, что происходят какие-то очень серьёзные события, последствия которых предугадать нельзя.
Колчак срочно вернулся в Севастополь и перво-наперво издал приказ, в котором говорилось, что вражеское радио вещает, очевидно, не для того, чтобы сделать что-нибудь полезное для русского флота, а потому все командиры должны верить только своему командующему, который, в свою очередь, обещает немедленно оповещать их о том, что будет ему известно. Адмирал просил не придавать никакого значения слухам, в случае каких-либо сомнений обращаться непосредственно к нему за разъяснениями. Такой быстрой и решительной мерой Александр Васильевич нейтрализовал вражескую пропаганду.
Вскоре адмирал вызвал Кромина к себе и протянул ему только что переданную телеграмму:
– Прочтите, Борис Васильевич.
