Оставшись один, Буонапарте прилег на кровать. В какой уже раз нищета больно отхлестала его по щекам. Неужели он так никогда и не возвысится над нею?
Судя по тому, как складывались дела, вряд ли, и его ждала серая и тоскливая жизнь в этом забытом богом и людьми городишке, с его грязными улицами и сломанными заборами. И даже если он уйдет в отставку и вернется на Корсику, вряд ли это будет для него лучшим выходом. Паоли не собирался возвращаться на остров, и ни о какой борьбе с французами не могло быть и речи.
Да и с кем ему бороться? С контрабандистом Лоретти и папашей Луиджи? С трактирщиком Бенито? Да, это были честные и смелые люди, но для победы над французской регулярной армией этого было мало. Что ему оставалось? Тянуть лямку и спиться, как этот пропахший вином капитан Луа?
Подпоручик поморщился. Нет! Таким он не станет никогда! И ему оставалось только ждать и надеяться. На что? Он и сам пока не знал…
Незаметно для себя он задремал. Очнулся он от громкого стука в дверь. Это был де Мазис.
— Ну что, — осматривая скромное жилище приятеля, спросил он, — устроился?
— Как видишь, — пожал плечами Наполоене.
— Тогда пошли!
— Куда?
— К брату! — улыбнулся де Мазис. — Он дает обед в честь нашего прибытия!
Буонапарте встал с кровати. Конечно, он предпочел бы почитать, но было неудобно отказываться от встречи с будущими сослуживцами.
Офицеры собрались в заведении самого известного в округе ресторатора Фору и встретили появление своих новых товарищей радостными возгласами.
Капитан де Мазис, рослый мужчина с пристальным взглядом больших карих глаз, произнес первый тост и выразил твердую уверенность в том, что и Александр и Наполеоне станут достойными членами их дружной офицерской семьи.
Тосты следовали один за другим, Буонапарте с удовольствием пил холодное шампанское и присматривался к офицерам. И странное дело! Ему все время казалось, что они начнут задирать его.
Но никто и не думал насмехаться ни над его одеждой, ни над странным для французского слуха именем и далеко не парижским произношением, и впервые за многие годы он чувствовал себя легко и непринужденно.
Часов в девять к компании присоеденился капитан Луа. Он в мгновение ока опорожнил бутылку шампанского и принялся рассказывать анекдоты. Буонапарте слушал его с недоумением.
Как и для всякого корсиканца, женщина была для него символом верности и чистоты, сестрой, матерью и женой, но никак не той похотливой и грязной самкой, какою она представала из сальных историй Луа, которыми он сыпал словно из рога изобилия.
Он присмотрелся к капитану и обнаружил весьма интересную особенность. Несмотря на всю его веселость, глаза его оставались печальными, и было похоже, что своим показным весельем капитан пытался заглушить какую-то тайную печаль. Заметив на себе внимательный взгляд Наполеоне, Луа вопросительно улыбнулся.
— У меня такое впечатление, — сказал тот, — что тебе не очень-то весело…
Улыбка сбежала с лица Луа. Юнец попал по больному месту. Когда-то он тоже мечтал о славе и карьере. Со временем острота стерлась, но сегодня грусть о загубленной жизни с новой силой охватила его. Но объяснять ничего не стал. Зачем? Пройдет несколько лет, и этот корсиканец сам все поймет. Ну а не поймет… тем лучше для него…
Так и не получив ответа, подпоручик недовольно поморщился. Тоже святой отец нашелся! Два часа знает человека, а уже полез исповедовать его!
Попойка закончилась далеко за полночь. К удивлению Буонапарте, капитан Луа, не смотря на большое количество выпитого им вина, совсем не был пьян. Он тепло простился со своими новыми товарищами и вернулся в свою каморку.
В свете луны она показалась ему еще более убогой. Он уселся на свою монашескую кровать и, вспомнив застывшую в глазах Луа печаль, грустно вздохнул. Наверное, это и на самом деле трудно: остаться человеком в нечеловеческих условиях…
К великой радости молодого офицера, полковая жизнь оказалась намного интереснее той, какую обещал рекламный плакат.
Прежде чем получить офицерские погоны Наполеоне должен был пройти своеобразную отделку мальчишки под настоящего солдата и побывать в шкуре рядового, канонира, унтер-офицера, капрала и сержанта.
День был расписан по минутам. Полигон, стрельба из гаубиц, мортир и фальконетов, затем занятия по высшей математике, фортификация, тактика, верховая езда и фехтование…
В отличие от своего приятеля, он в течение трех месяцев ни разу не выходил в свет. Ни на минуту не забывая о постоянно нуждавшейся семье, он не мог себе позволить лишних трат. Да и не хотел он никуда ходить в инфантильном мундире парижской школы.
Закусив после службы в «Трех голубях», он возвращался домой и садился за учебники. Затем следовал пятичасовой сон, скудный завтрак, и все начиналось сначала. И чем больше он занимался, тем более несовершенными казались ему некоторые положения современной артиллерии.
К его удивлению, ни у кого из офицеров полка они не вызывали ни малейших сомнений, и они воспринимали указания и артикулы как нечто раз и навсегда данное.
